Все молчали.

— Господин Дьячков, будьте так любезны выйти к нам, — сказала, нет, потребовала Анна Павловна.

Я, уже полностью взявший себя в руки, степенно вышел.

— Господа! — голос Анны Павловны разнесся под сводами, отражаясь от хрустальных люстр. Глаза ее хищно блестели в предвкушении грандиозного скандала. — Я предлагаю примириться! Но, воля ваша, господа, однако же вам нужно наконец-то поговорить открыто. Иначе тот жаркий философский спор, который сложился по лету прошлого года, так и останется неразрешенным, бросая тень на наше благородное общество.

Она сделала приглашающий жест рукой в мою сторону. Сотни глаз мгновенно скрестились на мне.

Возможно, в чем-то она была и права. Но как же мне сейчас не хотелось быть тем самым бойцом на арене, той забавной марионеткой, которую только что дёрнули за ниточки и призвали на потеху пресыщенной публике! Делать то, что, может быть, и нужно было сделать, но что я предпочел бы действовать по собственной воле, в тиши кабинета, а не под прицелом лорнетов.

Твою дивизию…

Я замер, чувствуя, как по спине пробежал холодок, тут же сменившийся горячей волной адреналина. Вот так. Прямо с ходу, при всем цвете петербургского дворянства, эта невероятная женщина приперла меня к стенке и элегантно предложила ответить на философский вопрос, который в этом времени еще даже не был сформулирован. Вопрос, который великий русский писатель Достоевский задаст миру только через полвека.

«Тварь ли я дрожащая или право имею?»

Я чуть вздернул подбородок, глядя прямо в глаза Анны Павловны.

Я право имею! И сегодня, на глазах у всей этой разряженной, надменной своры, мне придется это доказать. Что ж, ваше императорское высочество. Я готов.

Сейчас мы покажем всем этим великосветским товарищам, что такое стары, прожженный партийный работник на идеологическом диспуте.

1 февраля 1811 года, Яровславль.

Зимняя ночь опустилась на Ярославль глухим, непроницаемым пологом. Мороз крепчал с каждым часом, вымораживая влагу из воздуха и заставляя снег под ногами недовольно и громко поскрипывать при каждом неосторожном шаге.

Секач, ставший главарем ударной бандитской группы, кутаясь в поношенный, но все еще добротный медвежий тулуп, еще раз критическим взглядом осмотрел свое воинство, выстроившееся в кривом проулке за купеческими складами.

Да, далеко не все из этих оборванцев, переминающихся с ноги на ногу от холода, могли бы условно называться бойцами. Кто-то был хил, кто-то стар, кто-то откровенно труслив. Но на кучку сопливых недорослей и таких хватит за глаза, чтобы показательно поставить их на место и залить кровью этот внезапный бунт.

— Секач… Я знаю, что Иваны дали добро на такое дело, — хмуро буркнул стоявший рядом Медведь, здоровенный детина с рассеченной губой. — Но не слишком ли мы берем на себя? Чего ж до смерти-то доводить? Мокруху разводить, да еще и всех кончать?

Молодой бандит в очередной раз, упрямо и зло, выразил свой скепсис относительно плана этой карательной операции.

И, конечно же, этому сопляку никак не мог уступить Секач. Старый, матерый волк, который сейчас, по сути, шел ва-банк. Всё или ничего. Либо он сегодня ночью докажет, что молодежь не права, что все эти щенки должны по-прежнему ходить под полным влиянием истинно криминальных элементов, а не искать какой-то мифической «другой жизни» у этого выскочки Дьячкова. Либо… Либо будет полнейший провал, и тогда весь привычный, десятилетиями выстраиваемый воровской мир Ярославля рухнет, как гнилой сарай.

— Что, поджилки трясутся? Страхи обуяли тебя, Медведь? Ишь, расхныкался, как девка барская. Зима еще не кончилась, а ты уже околел от страха, — злобно просипел Секач, надвигая шапку на самые глаза.

Медведь в ответ лишь скрипнул зубами и крепче перехватил тяжелую дубину. Значит, всё-таки уркаган, молодой, но получивший прозвище Медведь за свой великанский рост и силу, поступает правильно. Теперь уже никаких сомнений в этом нет. Нет будущего у такого воровского мира, который действует в открытую и убивает многих.

— Братья мои… — Секач, как истинный полководец перед генеральным сражением, решил еще и речь толкнуть, возвысив свой сиплый голос над завываниями февральской вьюги. — Сперва наглецов накажем. В назидание всем. А после и самого Дьячкова на ножи поднимем, когда этот ферт из столицы вернется! Доколе терпеть то, как с нами обходятся⁈ Самойлов, купчина толстомясая, и тот нынче платить решил в три раза меньше! А больше в карты играть с нашими не хочет, всё промышляет вином хлебным да солодовым по-белому. Так мы скоро всем скопом по миру пойдем, с сумой! Нет, братцы! Порядки на рынке и в торговле наводим мы! Испокон веков так было! А не эти малолетние щенки с заезжими казаками!

Как Секач ни распылялся, выплевывая слова вместе с облачками пара, почти четыре десятка его бойцов как-то не сильно вдохновлялись. Они угрюмо переглядывались. Все прекрасно понимали: да, акция устрашения действительно нужна. Нужно жестоко проучить недорослей, которые еще вчера были полностью в подчинении криминального мира — стояли на стреме, таскали каштаны из огня, щипали карманы в толпе. А теперь, спевшись с казаками и поверив Дьячкову, удумали устраивать патрули на городском рынке!

Как же теперь честному вору брать мзду с торговцев? Особенно с тех пугливых крестьян, которые приезжают на рынок на санях, чтобы продать свои скудные излишки или ремесленные товары: деревянные ложки, глиняные тарелки, домотканое сукно.

Но и это было не самое страшное. Главная беда пришла откуда не ждали: как только криминал стал терять свой безраздельный авторитет и силу на рынке, тут же осмелели и купцы покрупнее. Они внезапно посчитали, что вовсе не обязательно отстегивать свои кровные этим оборванцам с ножами.

Ведь если уж есть казаки да крепкие, обученные молодые ребята Дьячкова, то оплачивать услуги по охране можно в принципе официально этим ребятам! И с чистой совестью — через этот новомодный фонд. С одной стороны, вроде как и государству, державе пользу делаешь. Каждому торговцу торжественно выписывают бумагу, записывают каждый рубль в гроссбух, дескать, пожертвовал на «Вспомоществование армии и флоту». А с другой стороны — надежно обезопасил свой бизнес от любых посягательств.

Воровские, конечно, пробовали биться с казаками и мальцами. Да вот только выходило скверно. Даже бывшие малолетние бродяжки теперь руками и ногами дрыгали так ловко, что то и дело прилетало уркам то в нос, то в ухо, то под дых. И с ножом они теперь работали, собаки, дюже споро. А уж то, что казаки в любой момент могли не раздумывая пульнуть из пистолета прямо в толпу — это серьезно охлаждало пыл даже самых отмороженных бандитов.

К тому же, по-настоящему связываться с казаками никто в здравом уме не хотел. Если с ними что произойдет, если хоть капля казачьей крови прольется на снег — весь город на уши встанет. Военные не спустят. Те же гусары, стоящие в Ярославле, поднимут свой полк по тревоге и до основания вычистят Ярославль от любых криминальных элементов, перевешают всех на фонарях от Гостиного двора до самой Волги.

Секач продолжал распыляться, отчаянно жестикулируя в темноте. Наверное, он действительно мнил себя сейчас новым Александром Македонским или Ганнибалом Баркой, который стоит перед строем и готов в пух и прах разбить римские легионы. Но его уже почти никто не слушал. Люди просто замерзали и хотели поскорее покончить с делом.

— Ладно… пошли, — Секач в какой-то момент всё-таки остановился, сбился с мысли и тяжело махнул рукой в сторону темнеющего вдалеке огромного дома купца Пастухова.

Именно там, в самом доме и в обширных пристройках к нему, теперь и проживали, как в крепости, те бывшие беспризорники. Те, кто ушел из-под воровского крыла. И так уж вышло, что именно эти ребята еще недавно несли важнейшую функцию для местных авторитетов: выполняли массу мелкой, грязной работы — следили, доносили, отвлекали. Работы, которую сейчас и выполнять-то было некому, ибо уважаемым уркаганам это было как бы не по статусу, западло.