Видел я и выражение лица Кольберг. Она, как та сорока, казалось, что готова подлететь, и не смотри, что старуха, украсть поднос и унести все блестяшки в гнездо.

А вот принц смотрел на этот ажиотаж и может подумывал над тем, что и сам был бы совершенно не прочь стать основателем подобного патриотического общества. Идея была дьявольски хороша и своевременна.

Но статус… Высокий статус члена императорской фамилии связывал его по рукам и ногам. Будучи мужем сестры царя и держателем колоссального личного состояния, как он мог позволить себе публично пускать шапку по кругу? Выглядело бы так, словно скупой богач просит милостыню у бедных. Ведь Георг мог одним росчерком пера перекрыть как минимум половину всех тех денег, что сейчас с таким шумом и пафосом можно было собрать со всего ярославского купечества. Да чего там… явно же не собрано и сотой доли того, что имеет принц.

Принц Ольденбургский смотрел за тем, как наполняется сперва корзина, а потом и поднос деньгами. А ведь идея, оказывается весьма интересная. Он подумал над тем, что если от него нечто похожее будет исходить, то Ярославская губерния может взять на себя шефство над целой дивизией, если подключить и другие соседние губернии…

Но куда больше неслучившегося Фонда принца сейчас беспокоило другое. Ему категорически не нравилось, что слишком много людей вдруг оказались посвящены в его грязную тайну.

В минуты слабости он даже рассматривал самоубийственный вариант — во всем откровенно покаяться Екатерине Павловне, своей венценосной жене. Однако нынешняя инспекционная поездка в Ярославль была, по сути своей, малодушным бегством от супруги.

Великая княжна, находясь на последних сроках беременности, стала совершенно невыносимой. Да, лучшие лейб-медики Петербурга в один голос твердили, что в женщину будто бес вселяется, когда она носит под сердцем царственного ангелочка. Что нужно проявлять христианское смирение, терпеть бесконечные капризы, перепады настроения и откровенно нелепые поступки.

Но Георгу было физически тяжело выносить эту удушливую атмосферу. Поэтому он прикрылся неотложными государственными делами и сбежал. Сначала сюда, потом он поедет в Нижний Новгород, с тайной надеждой вернуться в Тверь лишь к глубоким холодам, когда бремя уже разрешится. И как, скажите на милость, в такой накаленной обстановке признаваться сестре императора, что он, Георг, такой весь из себя правильный, педантичный и честный немец, имеет на стороне подросшего бастарда? Немыслимо. Нельзя рассказывать. Это будет политический крах.

Но та тайна, о которой еще вчера не знал никто, сегодня, казалось, была известна уже всему ушлому в Ярославле. И логичное оправдание, что этот дерзкий выскочка Дьячков, судя по всему, собирается взять Анастасию Григорьевну в жены, и потому она вынуждена была открыться будущему супругу — это было лишь слабое утешение. Принц был человеком блестяще образованным и прекрасно помнил старую английскую поговорку: тайну, которую знают двое, знает и свинья.

— Ох! — уважительным, тяжелым гулом пронеслось по залу.

Это именитый купец Пастухов с показным размахом положил на поднос сразу сто рублей новыми ассигнациями.

Но Ольденбургский в этот момент уже не смотрел на чужие деньги. Коротко, властно сверкнув глазами в сторону стоявшего поодаль губернского полицмейстера, принц направился в небольшой, скрытый тяжелыми бархатными портьерами закуток зала. Одним холодным жестом руки он грубо отсек весь тот льстивый хвост свиты, который по привычке увязался за ним. Всех, кроме самого начальника полиции.

— Мне нужно, — заговорил Георг тихо, но настолько жестко и лязгающе, что это было совершенно не похоже на его обычную, мягкую салонную манеру. — Мне нужно, чтобы у баронессы Кольберг внезапно возникли такие серьезные проблемы, с которыми она ни при каких обстоятельствах не смогла бы справиться. А лучше… даже кое-что посерьезнее проблем. У нее есть то знание, которого быть не должно. То же самое касается и этого наглого Дьячкова. Верно ли вы меня поняли, подполковник?

Полицмейстер, уже научившийся лавировать между множеством интересов и умеющий понимать намеки, мгновенно уловил суть приказа. Он не стал юлить или задавать лишних вопросов. Да и все было понятно. Повышение в чине губернский полицмейстер ждал уже какой год. Полковником хочет быть.

— А если они внезапно преставятся, Ваше Высочество? — ровным, почти будничным тоном спросил подполковник, прямо глядя в глаза принцу и ожидая окончательной санкции. — Если, скажем так, в ходе этих внезапных проблем их… убьют лихие люди? На дорогах нынче неспокойно…

Принц не дрогнул. Лишь напряглись желваки на его лице.

— Я понял вас. Делайте всё, что сочтете нужным, подполковник. Сделайте так, чтобы живые носители моей тайны больше никогда и никому её не проболтали. Иначе, клянусь честью, следом за ними полетит и ваша собственная голова, — зло, по-змеиному прошипел Ольденбургский.

— Госпожа Кольберг. Она…

Принц поморщился. Да он и сам знал, что эта вдова, пусть на губернском уровне, но сильна. Завязана со многими своими проектами. И тут, если хоть малейшая оплошность и станет известно… Ведь по Дьячкову и убиваться сильно не будут. А вот смерть баронессы вызовет расследование и нужно будет много изворачиваться, чтобы следствие в итоге не вышло на полицместейра.

Затем принц глубоко вдохнул, словно сбрасывая с себя напряжение, и в одно мгновение нацепил на лицо свою дежурную, благостную улыбку. Эту самую улыбку, которая вновь делала из безжалостного хищника добродушного, просвещенного простачка-губернатора. И уверенным, легким шагом направился из-за портьер обратно к сияющей огнями публике.

* * *

Я не показывал своего удивления. Нет, понятно же, что сыграл на гордости и гордыне этих людей. Вон, уже и дворянчики не по пять, а по десять рублей ложат, иные обещают и пятьдесят и что пришлют своих приказчиков… Верим, ага. Это те, у кого нет денег. Но я же давал еще и расписываться в ведомости. Нет денег, нет записи, с меня взятки гладки.

Скоро все это закончилось. И я ощутил неимоверную усталость. Да, люди этого времени еще не научены мошенниками. Так просто распрощались с деньгами. А если бы я удрал? С такой суммой, а тут явно же около тысячи рублей или чуть больше, можно и «делать ноги» в Европу. Сыщи меня потом там. Правда надолго средств бы не хватило, но всякое могло же быть.

Нужно срочно менять тему, перенастраивать публику. Нельзя заострять пристальное внимание на Фонде и на том, сколько денег я собрал. Нет, не воровать я собрался. Но человек, понимающий, что у соседа много халявного серебра, невольно станет думать о том, что это несправедливо. И куда занесет кривая таких размышлений? И до цугундера.

На помощь мне пришла, явно же сама того не желая, высокая дама в роскошном платье из голубого бархата, в которой я узнал жену Самойлова. Когда мы с Настей проходили мимо всплеснула руками и, призывая на помощь всё своё светское очарование, громко попросила меня развлечь публику:

— Господин виновник переполоха! Раз уж вы так легко лишаете нас дара речи своими дерзостями, извольте теперь усладить наш слух! Говорят, вы музицируете?

Её голос, звонкий и властный, немного хмельной и задорный, разнёсся по залу, заставляя всех обернуться. Некоторые гости одобрительно закивали, другие же переглянулись с недоумением — мол, что за странная идея? Еще одна от Дьячкова? Но возражать хозяйке никто не решился.

Я обвёл взглядом притихший зал. Отказываться было нельзя — это сочли бы за трусость или дурной тон. Да и в моих планах было как раз перестроить публику, дать новый повод для эмоций и разговоров.

В углу, на банкетке, отдыхала оставленная кем‑то из музыкантов семиструнная гитара. Я изящно извинился перед Настей, которая смотрела на меня с тревогой и восхищением одновременно, и прошёл через зал, чувствуя на себе десятки взглядов — любопытных, настороженных, а где‑то даже враждебных. Ну как же! Деньги собрал и никто не заклеймил вором. А ведь каждый был готов. Это только позиция принца, для присутствующих непонятная, останавливала. И Кольберг не решалась, хотя скрип ее зубов я почти что наяву ощущал.