Рядом с Салли на душе всегда становится легко. Не нужно играть, притворяться, натягивать на себя чужую маску. Я могу быть собой, могу выглядеть как попало, а она и бровью не поведет.

Кстати, о моем виде: из носа продолжают течь сопли, и я вытираю их рукавом, но это едва ли спасает ситуацию.

– Может, пойдем искупаемся? – неожиданно для самого себя предлагаю я. – Погода вроде отличная, да и мне надо смыть с себя все это безобразие.

– Да, верно. – Салли морщит нос. – Выглядишь не очень.

Я провожу рукой по волосам.

– Ну спасибо, утешила.

– Что? Я просто говорю как есть. Я бы с радостью пошла с тобой купаться, но у меня нет купальника.

Пожимаю плечами, стараясь не обращать внимания на жар, который разливается внутри при мысли о том, что я увижу Салли в лифчике и трусиках. Мне уже доводилось много раз видеть ее в бикини, а это практически то же самое, верно?

– Просто пойдем в нижнем белье. Обещаю, я не буду смотреть.

Ее взгляд на мгновение задерживается на моих губах, прежде чем она быстро отводит глаза.

– Ну и кто ведет себя неприлично?

– Пожалуйста! Ну же, Салли. У меня недавно погибли родители.

– Вот именно! – Она фыркает, одновременно переключая передачу. – Позорище.

По моему лицу непроизвольно расплывается улыбка, и я тянусь за кока-колой.

– Я позабочусь о наших напитках.

Салли врубает музыку на полную громкость, и мы вдвоем, не попадая ни в одну ноту, орем слова песни Coldplay, пока едем через ранчо. Она паркуется на нашем обычном месте – на утесе с видом на реку – и глушит двигатель. Я протягиваю Салли бутылку колы, вдыхая полной грудью чистый, прохладный запах речной воды. По дороге я отпил пару глотков из бутылки, освобождая место для виски, но стараясь не переборщить с алкоголем, потому что Салли хоть и любит расслабиться, но терпеть не может ощущения потери контроля.

Я мысленно отмечаю: нужно написать Сойеру, а если он не ответит – Кэшу. Один из них подбросит нас домой, чтобы нам не пришлось садиться за руль пьяными.

Салли делает глоток напитка и с глубоким удовлетворенным вздохом откидывается на сиденье.

– Я так скучала по этому.

За лобовым стеклом открывается поистине завораживающий вид, особенно в это время суток. Река Колорадо извивается среди холмов, словно густая сине-зеленая лента, неторопливо несущая свои воды и отражающая последние лучи солнца. Небо пылает розовыми и оранжевыми тонами, однако у самого горизонта прослеживается кайма фиолетового цвета. А прямо над нашими головами едва заметно проступают очертания туманного полумесяца.

– Без тебя здесь все стало каким-то другим. – Jack Daniel’s постепенно проникает в кровь, и, возможно, из-за этого я вдруг ощущаю пульсацию в губах.

Салли приподнимает бедра и одергивает крошечные джинсовые шорты. Взгляд задерживается на ее обнаженных бедрах. Ее молочно-белая кожа резко контрастирует с моей – мама любила шутить, что ее сыновья родились сразу загорелыми. Этим мы обязаны годам, проведенным на открытом воздухе под палящим солнцем Южного Техаса.

Салли же, напротив, большую часть детства провела в четырех стенах и упорно училась, чтобы воплотить в жизнь свои амбициозные планы.

И это еще одна, пятимиллионная по счету, причина, почему мне не следует так откровенно ее разглядывать. Моя жизнь навсегда связана с Хартсвиллом, а ее ждет огромный шикарный город, открывающий двери в престижное будущее.

Более того, Салли – моя лучшая подруга с того самого дня, когда она, не раздумывая, врезала кулаком в лицо Биллу Хэнверу, который дразнил меня во втором классе. Я, конечно, не такой умник, как она, но даже мне ясно: наша дружба – это нечто особенное. И как настоящий друг я ни за что не встану у Салли на пути и не помешаю гнаться за мечтами.

Сейчас она нужна мне как никогда прежде. Но именно поэтому я ни в коем случае не должен все запороть из-за того, что испытываю к ней такие чувства.

Меня так и подмывает поскорее допить этот Jack Daniel’s с колой, броситься в воду и притянуть ее к себе. Ощутить, как ее ноги обвивают мою талию…

Стоп.

Я быстро хватаю пачку Marlboro и спрашиваю:

– Как дела в университете?

– Отлично, как и всегда. По крайней мере, с учебой… И преподаватели мне очень нравятся.

– Но?

– Но иногда я сильно скучаю по дому.

– Это понятно. Здесь твои корни. – Я кладу сигарету в рот и достаю из кармана зажигалку.

Она хмурит брови.

– С каких это пор ты куришь?

– С тех пор как все крутые парни начали это делать.

– Отвратительно.

Мой большой палец замирает на колесике зажигалки. Так и не чиркнув по нему, я встречаюсь с ней взглядом.

– Тебя это правда беспокоит?

– Да, меня очень беспокоит, что ты все больше убиваешь себя с каждой сигаретой!

От ее слов у меня в груди что-то сжимается. Салли не все равно… Теперь, когда родителей нет, она, вероятно, единственный человек в целом мире, кому я действительно небезразличен.

Я вынимаю сигарету изо рта и убираю ее обратно в пачку слегка дрожащей рукой. Что за черт? Внезапно меня охватывает острая потребность оказаться на открытом пространстве, почувствовать свежий воздух… Я допиваю остатки напитка, ставлю пустой стакан в подстаканник и тянусь к ручке двери.

– Я иду купаться.

Салли не сводит с меня глаз, пока я выпрыгиваю из пикапа и хватаюсь за ворот рубашки. Затем она высовывает голову из окна:

– Ты же не собираешься, эм, догола раздеваться, да?

– Не-а. – Я стягиваю рубашку и ухмыляюсь. – Ну, почти.

Ее взор скользит по моему обнаженному торсу, прежде чем вернуться к моему лицу. Она смотрит чуть дольше, чем следовало бы. Я тоже не отвожу от нее взгляда – секунду, другую – и вдруг чувствую, будто кожа стала мне на два размера меньше.

Даже на расстоянии в пару футов я ощущаю, как между нами пробегает жар.

Но наверняка это лишь игра моего воображения. Салли не испытывает ко мне подобных чувств: она слишком умна, слишком амбициозна. Парни из маленького городка ее не привлекают. Это все горе и алкоголь – из-за них мое сознание помутилось, а мысли поплыли.

Наконец ее глаза останавливаются на золотой цепочке. Она хмурится:

– Это же…

– Да, мамино кольцо. – Я поднимаю руку и просовываю мизинец в золотое колечко. Оно такое маленькое, что не проходит и через первый сустав. – Мне нравилось… Мне было нужно… Я хотел, чтобы она была рядом. Звучит странно…

– Вовсе не странно. Это очень мило. – Салли с трудом сглатывает.

Я знал, что она так и скажет. Она понимает меня так, как никто другой.

Пока я направляюсь к веревочным качелям, свисающим с дерева на вершине утеса, и на ходу сбрасываю обувь вместе с джинсами, оставаясь в одних боксерах, меня не покидает ощущение неловкости. Я хватаюсь за веревку, отступаю на шаг и с разбега прыгаю с края утеса.

Сердце бешено колотится в груди, пока я лечу над рекой. Едва появляется это знакомое чувство, словно желудок проваливается куда-то вниз, я тут же начинаю хохотать как сумасшедший и вопить во весь голос и слышу, что Салли тоже заливается смехом. А потом отпускаю веревку и плюхаюсь в реку.

Вода обрушивается холодным, бодрящим потоком, и я быстро оживаю. Раскидываю руки и ноги, просто наслаждаясь самим существованием. Неподвижно лежу в позе морской звезды несколько мгновений, а затем позволяю себе погрузиться на дно, при этом тонкая цепочка на шее касается моих губ.

Здесь, внизу, есть только я и биение сердца. Никакого опустошающего оцепенения. Никакой боли. Никаких мыслей, кроме одной: как же хорошо.

Когда легкие начинают гореть, я резко отталкиваюсь и выныриваю на поверхность, откидывая мокрые волосы с глаз. Солнце уже скрылось за горизонтом, но в голубоватой дымке вечера все еще мерцает мягкий, приглушенный свет.

Озираюсь в поисках Салли на утесе, но ее нигде не видно.

– Ты идешь? – кричу я. – Вода отличная.

– Закрой глаза, – раздается ее крик в ответ.