Товарищ Лао Дун выплюнул окурок и презрительно сказал:

– Этим варварским методам давно пришел конец! В старом обществе и люди мучились, и скот страдал!

– Верно! – поддакнул рябой дядя Ма. – В новом обществе и людям благо, и скотине вольготно!

– В старые времена яйца-то у людей не кромсали… – тихонько пробормотал дедушка Ду. – А вот в новом обществе как раз…

– Эй, старик! – оборвал его рябой дядя Ма. – Если жить надоело – иди веревку ищи да на ближайшем суку удавись! Нечего тут чепуху молоть!

– А что я? – закатил уязвленные бельмами глаза дедушка Ду. – Ничего я не говорил…

Товарищ Лао Дун взглянул на часы и сказал:

– Начинаем. Лао Гуань, засекай время – посмотрим, сколько минут уйдет на каждого бычка.

Он снял часы и протянул их рябому дяде Ма, затем закатал рукава и потуже подтянул ремень. Из верхнего кармана он вытащил блестящий узкий ножик, по форме напоминающий ивовый лист. Лезвие сверкало на солнце. Потом из брючного кармана достал темно-бордовый пузырек, открутил крышку, вытащил пропитанный йодом ватный тампон и протер им лезвие и пальцы. Использованный тампон он бросил на землю.

Бездельник У Ци, местный любитель поглазеть на все подряд, тут же подхватил его и принялся мазать йодом паршу на ногах.

– Ну что, начальник Лао Гуань, начинаем! – объявил товарищ Лао Дун.

Рябой дядя Ма поднес часы товарища Лао Дуна к уху, склонил голову и замер с торжественным видом, прислушиваясь к тиканью. Я подскочил к нему, застав врасплох, выхватил часы и закричал:

– Дай и мне послушать!

Едва я успел поднести их к уху, как рябой дядя Ма вцепился мне в запястье, вырвал часы и заодно отвесил подзатыльник.

– Вот паршивец! – зло прикрикнул он. – Что ж ты всем назло делаешь?!

И стукнул меня еще раз.

Хоть я и получил по шее дважды, внутри все распирало от радости. Я ведь дотронулся до часов товарища Лао Дуна, и не просто дотронулся – я успел поднести их к уху, считай, что услышал, как они тикают.

Товарищ Лао Дун велел дедушке Ду передать двух из трех быков зевакам – те взяли Двуспинка и старшего лусийца, оставив старику лишь младшего.

– Хорошо, – сказал товарищ Лао Дун с акцентом чужих краев, – ты не мешай, просто веди быка вперед.

Дедушка Ду покорно потянул быка за собой, бормоча что-то невнятное под нос.

Товарищ Лао Дун обернулся к рябому дяде Ма:

– Лао Гуань, как только я наклонюсь – сразу засекай время. Не раньше!

– Товарищ Лао Дун, честно говоря, я не очень-то разбираюсь в этих ваших часах, – смущенно признался рябой дядя Ма.

Товарищу Лао Дуну пришлось подойти и объяснить, и я услышал лишь:

– Считай, сколько кругов сделает эта красная стрелка. Один круг – одна минута.

В этот момент дедушка Ду уже привел младшего лусийца обратно.

– А ну назад! – сказал товарищ Лао Дун. – Иди вперед и не оглядывайся, пока не скажу!

– А что будет, если я все-таки оглянусь? – спросил дедушка Ду.

– Кровью тебе всю рожу забрызгает, – ответил товарищ Лао Дун.

Солнце светило так ярко, что шкура быка в его лучах лоснилась, словно промасленная. Дедушка Ду тянул повод, пытаясь заставить младшего лусийца идти быстрее, но тот почему-то идти не желал, запрокидывая голову и оседая назад. А ведь ему следовало идти быстрее. Опасность подстерегала его не спереди, а сзади. Товарищ Лао Дун хвостиком семенил позади быка. Мы все держались на расстоянии трех-пяти метров, не сводя глаз с его спины.

И вдруг услышали, как он выпалил:

– Лао Гуань, начинай!

И вдруг увидели, как спина товарища Лао Дуна согнулась, отчего он стал похож на креветку. Его затылок оказался вровень с хребтом младшего лусийца. Он запустил обе руки между задних ног бычка. Мы не могли разглядеть, что он творит между ног бычка, но прекрасно знали, что там творится. Мы видели только то, как дергался хребет, оказавшийся вровень с затылком товарища Лао Дуна, но не понимали, почему лусийский бычок не рванул вперед. А еще мы слышали, как бычок тяжело и хрипло дышит, но не понимали, почему он не лягнул товарища Лао Дуна задними ногами, чтобы отбросить его назад.

Мы и ахнуть не успели, как товарищ Лао Дун выпрямился. Одно серо-белое бычье яйцо, еще дергаясь, лежало на раскаленной пыльной земле. Другое он держал на ладони.

– Лао Гуань, готово! – прогундосил он, зажав в зубах кривое лезвие.

– Неполных три круга, – сказал рябой дядюшка Ма. – Ладно, будем считать за три!

Он так пялился на часы, что пропустил захватывающее представление, которое товарищ Лао Дун учинил с младшим лусийцем.

– Что, все уже?! – ахнул он, заметив окровавленные бычьи яйца на земле и в руках товарища Лао Дуна. – Ничего себе, вы за три минуты быка охолостили! Да вы, товарищ Лао Дун, настоящий Нюмо-ван![4]

Дедушка Ду обошел быка сзади и наконец нашел к чему придраться – меж бычьих задних ног болтался пустой мешочек кожи, весь в каплях крови.

– Товарищ Лао Дун, шовчик-то сделать нужно!

– Хотите шов – сделаю шов! – сказал товарищ Лао Дун. – Только, по моему опыту, так даже хуже заживает.

– Лао Ду, что ты тут митингуешь?! – заорал рябой дядя Ма. – Товарищ Лао Дун ветеринарную академию кончал, он на этих яйцах собаку съел! Я тебе неприятное скажу, он вообще-то за свою жизнь порезал яиц больше, чем ты пампушек сожрал!..

Товарищ Лао Дун смущенно поправил очки окровавленным пальцем:

– Ну что вы, Лао Гуань, вы преувеличиваете, это ж не беда вроде «снежища с гор Яньшань»![5]

Он бережно поднял с земли второе яйцо, аккуратно положил оба на выступающий корень ивы и скомандовал:

– Лао Ду, тащи другого быка.

Дедушка Ду перекинул поводья младшего лусийца какому-то зеваке и принял старшего из рук другого ротозея. Он беспомощно уставился на товарища Лао Дуна, но тот лишь вздернул подбородок: мол, тащи быка, не задерживай.

Старик дернул веревку, потянув большого бычка вперед, но тот упирался – точь-в-точь как его маленький брат – и вперед идти не хотел. А у меня аж сердце сжалось, я думал: «Да что ж ты не рванешь вперед? Ты же видел, что они с твоим малым сотворили».

Товарищ Лао Дун молча согнулся. Рябой дядя Ма забыл про часы и вместе с нами, как завороженный, подался вперед. Мы увидели, как сероватое бычье яйцо упало на раскаленную рыхлую землю, содрогаясь в последних конвульсиях. И тут же увидели, как товарищ Дун выпрямился, держа в руке бычье яйцо, а во рту – тот самый нож.

Мы услышали, как рябой дядя Ма, хлопая себя по бедру, кричит:

– Ну вы даете, товарищ Лао Дун, мое почтение! Мое, мать вашу, почтение и вслух, и в сердце, весь я навыверт – весь ваш! Вы даже Сунь Укуна за пояс заткнули, то, как он персики спер![6]

Товарищ Лао Дун отнес оба яйца старшего лусийца под иву, аккуратно положив их рядом с яйной парой младшего. Развернулся, окровавленным пальцем поправил очки в черной оправе, а затем резко дернул подбородком, подавая знак дедушке Ду, чтобы вел Двуспинка.

Старик жалобно посмотрел на рябого дядю Ма:

– Бригадир, а может, хоть одного бычка оставим на племя?

– Какое еще племя?! – всплеснул руками дядя Ма. – Я ж вам строго-настрого наказывал: смотрите в оба! А вы? Теперь, гляди, все коровы в округе брюхаты его теленками!

Товарищ Лао Дун вынул изо рта скальпель в форме ивового листа и изумленно воскликнул:

– Как?! Этот бык покрывал коров?!

Я не сдержался и поспешил влезть в разговор:

– Все тринадцать коров нашего стада! Даже родную мамашу!

– С какого ты, сопляк, во взрослые разговоры лезешь? – одернул меня дедушка Ду. – Ты хоть знаешь, из какой щели корова ссыт?!

– Я своими глазами видел, как он покрыл всех коров в стаде! – заявил я. – Только я знаю, как дело было, только у меня право слова есть! Дедушка Ду видел только то, как Двуспинок покрыл свою матушку, но решил, что раз связал ему передние ноги, то больше беды не будет. Вот и велел мне за коровами смотреть, пока сам на солнышке дрых под тулупом возле канавы. Все самое интересное я один видел! Старший и младший лусийцы тоже пытались, прыгали на коров, да только их стручки что красные перчики. Коровы тут же их бодали и сбрасывали. А Двуспинок – тот хитер был: делал вид, что траву щиплет, подбирался к корове поближе, а потом – раз! – и уже на спине у нее. Я его пытался прогнать палкой по гузну – хоть бы хны!..