Я улыбаюсь и нежно отталкиваюсь от него, принимаю душ, мысленно готовясь к ещё одному раунду вмешательства от моего лучшего друга.

Глава 27

Когда я выхожу из квартиры Миллера, Грегори стоит, прислонившись к стене и копаясь в телефоне.

— Хей, — говорю, закрывая за собой дверь.

Он поднимает глаза и с деланной улыбкой отталкивается от стены.

— Привет, малышка.

Только от этих слов мне уже хочется заплакать.

— Что с нами случилось? — спрашиваю я.

Грегори смотрит на чёрную блестящую дверь Миллера, а потом на меня:

— Кофененавистник случился.

— Он больше, чем кофененавистник, — возражаю тихо. — И он возненавидел только первый приготовленный мной кофе, так что технически мы не можем его так называть.

— Членосос.

— Это закреплено за Беном. Видел его в последнее время?

Широкие плечи каменеют. Это чувство вины.

— Мы здесь не из-за моей полной лажи в личной жизни.

Я чуть не споткнулась от его наглости:

— В моей личной жизни нет лажи!

— Успокойся! — Два широких шага, и он уже стоит прямо передо мной. — Это в его жизни, — он указывает на входную дверь Миллера, — полно лажи, и он оказывает на тебя влияние!

Я ощетиниваюсь, выражение лица становится яростным.

— Я не буду это слушать. — Я разворачиваюсь на своих конверсах, намереваясь закончить наш «разговор» и стремясь получить утешение в руках моего полного лажи, страдающего обсессивно-компульсивным расстройством, сдерживающего внутренних демонов, собственнического, испорченного, употреблявшего наркотики, экс-скандально-известного мужского эскорта, время от времени джентльмена. Ладно, может он и совершает ошибки, но он мой, полный лажи, привередливый Миллер. И я люблю его.

— Оливия, подожди! — Он хватает меня за предплечье немного грубо, но, когда я вскрикиваю, быстро меня отпускает. — Дерьмо! — ругается он.

Я разворачиваюсь и с оскалом тру руку.

— Полегче!

Он выглядит по-настоящему взволнованным.

— Прости, я просто не хотел, чтобы ты ушла.

— Так сказал бы об этом.

Он переводит взгляд карих глаз на мою руку:

— Надеюсь, следов не останется. Я очень даже за, чтобы мой позвоночник остался на своем месте и в целости.

Я поджимаю губы, скрывая улыбку на его язвительную шутку.

— Всё в порядке.

— Спасибо, грёбаный Боже. — Он прячет руки в карманы и смущённо опускает взгляд. — Мы можем начать сначала?

Меня охватывает чувство облегчения:

— Пожалуйста.

— Замечательно, — он смотрит на меня, раскаяние плещется в его карих глазах. — Можем мы пройтись и поговорить? Мне совсем некомфортно сплетничать о твоём кофененавистнике, когда он находится в такой непосредственной близости.

Закатив глаза, я беру его под руку и веду к лестничной клетке.

— Идем.

— Лифт сломался?

Я замираю, хмурясь. Я даже не осознавала, что перенимаю маниакальные привычки Миллера.

— Нет.

Грегори хмурится так же, как я, пока мы идём к лифту, и хмурится еще больше, когда мы заходим в него. Его лицо выглядит просто ужасно, но не уверена, стоит ли подмечать это или просто спросить, как он, учитывая, что сейчас мы оба улыбаемся, именно поэтому я решаю перейти к чему-то абсолютно другому:

— Как работа?

— По-старому, — бормочет он не воодушевленно, на корню пресекая эту тему.

Я снова усиленно размышляю:

— Мама с папой в порядке?

— Хорошо.

— Как с Беном?

— Нестабильно.

— Он появлялся?

— Нет.

Я закатываю глаза:

— Дьявол, о чём мы разговаривали до того, как я встретила Миллера?

Он пожимает плечами как раз, когда открываются двери, и я выхожу из лифта, отчаянно перебирая в опустевшей голове варианты, о чём можно поговорить, кроме Миллера и нежелательном вмешательстве, что красуется на горизонте. Прихожу к нулю.

Вежливо кивнув консьержу и проигнорировав отражение колеблющейся фигуры Грегори за моей спиной, я открываю двери и выхожу на бодрящий, свежий воздух Лондона. Я думала, что открытое пространство поселит во мне ощущение свободы, но всё не так. Даже близко. Чувствую, что задыхаюсь от ощущения неминуемого допроса от Грегори, отчаянно хочу убежать обратно к Миллеру и вернуть себе ощущение свободы, спрятавшись в его квартире. В его. В нём.

Со вздохом я поворачиваюсь и вижу, как Грегори неловко топчется на месте, озадаченный тем, что сказать. Он настаивал на разговоре. У него должно быть, что сказать, и, даже если я не особо хочу слушать его, лучше бы он выложил уже всё, чтобы я могла сказать, что он зря теряет силы… снова.

— Идём пить кофе или нет? — спрашиваю, указывая направление вниз по улице.

— Конечно, — бормочет он раздражённо, как будто уже понимает, что только зря теряет время. Он присоединяется ко мне, и мы идём вниз по улице. Между нами, по крайней мере, три шага, и это расстояние заполнено чувством смятения. Такого между нами никогда не было, а, поскольку ни один из нас ничего не говорит, от этой слишком вязкой тишины, в моей голове верится вопрос, как же мы дошли до этого. Наша глупая ситуация тогда, в моей спальне, вызывала причину для беспокойства, но со всей ненавистью и драками между Миллером и Грегори она отошла на второй план, что, несомненно, хорошо.

Мы переходим дорогу без проблем, учитывая раннее время, и продолжаем не спеша идти, Грегори то и дело ловит ртом воздух, собираясь что-то сказать, хотя так ничего и не произносит, я же с нетерпением жду признаков того, что кофейня уже близко. Чувство растерянности между амии становится невыносимым.

— Просто скажи мне, что в нём такого особенного. — Слова Грегори заставляют меня остановиться, я открываю и закрываю рот, пытаясь понять, как же объяснить. В голове всё ясно, как божий день, но попытка произнести это вслух вводит меня в ступор. Мне нет нужды оправдываться перед кем-то, и всё же глубокая необходимость заставить Грегори понять меня становится вдруг очень важной.

— Всё, — я качаю головой, отчаянно желая найти что-то более подходящее.

— Тот факт, что он в эскорте?

— Нет!

— Деньги?

— Не глупи. Ты ведь знаешь, что у меня очень даже приличный счёт в банке.

— Он сложный.

— Очень, но это здесь ни при чём. Он бы не был Миллером, если бы не испытывал трудностей. Каждая частичка этого мужчины — в значительной мере результат его жизни. Он был сиротой, Грегори. Его бабушка с дедушкой подбросили младенца в сомнительный детский дом и заставили его молоденькую маму вернуться в Ирландию, оставив его в прошлом, просто во избежание позора, которому он мог подвергнуть их семью.

— Не оправдание его идиотского поведения, — бормочет он, носком ботинка ковыряя землю. — У всех есть проблемы.

— Проблемы? — я распаляюсь в негодовании. — Быть сиротой, стать бездомным, иметь обсессивно-компульсивное расстройство и пойти в проституцию, чтобы выжить, — не проблема, Грег. Это, черт возьми, трагедия!

Глаза моего друга распахиваются, заставляя меня нахмуриться:

— Бездомным?

— Да, он был бездомным.

— У него обсессивно-компульсивное расстройство?

— Не подтверждено, но это довольно очевидно.

— Проституция? — кричит он с запоздалой реакцией.

Я тут же осознаю свою ошибку. Эскорт. Грегори не должен был узнать, что Миллер был обычной проституткой.

— Да, — я выпячиваю подбородок, заставляя его опустить комментарий, и думаю, что бы он сказал, добавь я к списку еще и наркотическую зависимость.

Моя хитрость терпит поражение по всем фронтам:

— Становится всё лучше! — он смеётся, только это нервный смех. — Я чертовски уверен, что он еще и психопат, так что ты и правда завела себе личного, страдающего психическими расстройствами придурка.

— У него. Нет. Психического. Расстройства, — я, шипя, выделяю каждое слово, кровь начинает закипать. — Ты не видел его, когда мы наедине. Никто, кроме меня, не видел. Да, он может быть напряжённым, и что, блять, такого в том, что он любит порядок? Он никого не убивает!