Принц остановился у густо-синего камня с фиолетовым оттенком.

— Танзанит, — сказал он по-русски, отпустив Сюя к соседней витрине. — Его находят только в одном месте, у подножия Килиманджаро.

— Молодой камень для ювелирного рынка, — заметил я. — Но цвет выдающийся.

— Говорят, месторождение может иссякнуть уже к середине этого века.

Рядом лежал чёрный опал из Австралии. На тёмной основе вспыхивали зелёные, синие и красные полосы. Обычный молочный опал рядом казался бледным родственником.

— Почти все такие камни находят в австралийских шахтах, — сказала Вэнь. — Тёмные образцы встречаются гораздо реже светлых.

Ларимар выглядел как кусок тропического моря, застывший в камне. Белые линии на голубой поверхности напоминали солнечные блики на волнах.

— Единственное значительное месторождение находится в Доминикане, — пояснил Сюй. — Это редкая разновидность пектолита.

Турмалин Параиба светился неоновым голубовато-зелёным цветом, словно внутри горела электрическая лампа. Я попросил изменить освещение. Даже в полумраке камень не потерял яркости.

— Из-за высокого содержания меди в породе, — припомнил я.

— Первые образцы нашли в Бразилии, — подтвердил принц. — Теперь похожие добывают и в Африке, но лучшие бразильские камни стоят дороже многих бриллиантов.

Потрясающей красоты сапфир падпараджа лежал в отдельной нише. Розовый и оранжевый цвета смешивались в нём, как в закатном небе.

— Название означает цвет лотоса, — сказал Сюй. — Такие камни традиционно добывали на Цейлоне.

У российского александрита я задержался из профессиональной гордости. При дневном свете он был сине-зелёным. Вэнь переключила лампу — и камень стал красно-фиолетовым.

— Найден на Урале в тысяча восемьсот тридцать шестом году, — сказал принц. — Назван в честь вашего императора Александра Второго. Один из немногих камней, которые умеют менять характер вместе с освещением…

— Как придворные, — добавил наследник с лёгкой улыбкой.

Редкие тааффеиты выглядели немного скромнее: сиреневые, серые, зеленоватые, почти бесцветные. Однако редкость делала их желанными сильнее внешней яркости. Небольшие кристаллы находили на Цейлоне, в Танзании и иногда в Поднебесной.

А вот любимый китайцами жадеит сорта «Империал» выглядел как концентрированный зелёный свет. Крупнейший огранённый образец в центральной витрине оценивался примерно в два миллиона долларов, хотя госпожа Вэнь сразу уточнила, что династия не никогда не рассматривала возможность продажи.

— Это же красный берилл? — спросил я, остановившись у следующей витрины.

— Именно он, — с гордостью ответил принц.

Этот камень был небольшим, меньше ногтя, и, как все бериллы, довольно хрупким. Его добыли в горах Вахо-Вахо в американском штате Юта. На сто пятьдесят тысяч алмазов ювелирного качества приходился примерно один такой кристалл.

— Бедолага, — сказал я.

— Почему же, господин Фаберже?

— Редкостью он превосходит почти все экспонаты в зале, но случайный посетитель пройдёт мимо и решит, что это всего лишь плохой рубин.

— Некоторые вещи понятны лишь ценителям.

Я уже решил, что красный берилл завершает коллекцию, когда наследник подвёл нас к отдельной витрине у дальней стены, и я остановился как вкопанный.

В витрине лежал красный алмаз. Редчайший камень в мире.

Два с половиной карата, что для таких камней было гигантским весом — обычно на рынок попадали камни весом меньше карата. Овальная огранка, исключительная чистота и цвет, который невозможно было спутать ни с рубином, ни с гранатом, ни со шпинелью. Не розовый, не пурпурный, не коричневатый. Чистый глубокий красный оттенок, закованный в грани алмазного блеска.

Я, кажется, забыл, что когда-то умел дышать.

Для обычного человека это был просто небольшой красивый камень. Для ювелира увидеть настоящий красный алмаз такого размера означало примерно то же, что для альпиниста — подняться на Эверест.

Я подошёл ближе к стеклу.

Свет проходил через грани и возвращался красными вспышками. Огранщик сохранил массу, но не пожертвовал игрой. Овал был чуть вытянут, поясок тонкий, площадка меньше современной нормы. Работа старой школы.

— Единственное известное крупное месторождение красных алмазов находилось в австралийском Аргайле, — говорил принц. — Но большинство найденных камней весили значительно меньше этого экземпляра. Этот считается одним из крупнейших. Увы, месторождение полностью выработано, и новых пока не открыли…

Я слышал его вполуха, заворожённо рассматривая диковинку.

— Его подарили моему деду, отцу нынешнего государя, — продолжал рассказ наследник. — Во время шторма в южных морях яхта принца Уэльского потеряла управление и подала сигнал бедствия. Корабль Поднебесной первым услышал его и изменил курс.

Витрина отражала лицо принца, но я продолжал смотреть на камень.

— Спасательная операция продолжалась всю ночь. Принца Уэльского и его людей сняли с яхты, прежде чем она затонула. Генерал-губернатор Австралии отвечал за безопасность гостя, поскольку в тот момент наследник британской короны находился на австралийском судне. В благодарность за спасение он преподнёс моему деду этот алмаз.

— Достойная история, — сказал Василий.

— Дед считал, что камень ценен не редкостью, а памятью о людях, которых успели спасти. Этот алмаз так и назвали — «Принц Уэльский».

Госпожа Вэнь отключила верхний свет и включила боковой. Красный цвет стал темнее, почти кровавым, но не утратил красоты.

— Саша, — позвал отец.

— Да?

— Ты уже несколько минут не двигаешься.

— Я изучаю огранку.

— Разумеется.

Наследник улыбнулся.

— Что бы вы сделали с таким камнем?

Неожиданный вопрос вернул меня в реальность.

Я ещё раз посмотрел на алмаз. В мыслях возникло кольцо — простое, с тонкой оправой, которая удерживала бы камень и не пыталась спорить с ним. Почему-то я сразу представил женскую руку.

— Ничего лишнего, — ответил я. — Дал бы ему правильное место и постарался не мешать солировать.

— Как вашему неподвижному дракону?

— Пожалуй.

Принц посмотрел на камень.

— Гу Вэймин наверняка одобрил бы эту мысль.

Я, наконец, заставил себя отойти от витрины. В следующем шкафу лежали звёздчатые рубины и сапфиры, дальше — редкие жемчужины и метеоритные кристаллы. Экскурсия продолжалась, и каждый новый образец в любой другой день заслуживал бы моего полного внимания.

Но красный алмаз уже навсегда врезался в мою память.

Через три дня после посещения императорской сокровищницы нам официально выдали людей.

Именно так это и выглядело. Во двор Императорских мастерских вывели двенадцать мастеров и подмастерьев, построили их в два ряда и выставили перед нами, словно набор особенно дорогих инструментов. Инструменты при этом были живыми, имели собственное мнение и, судя по лицу мастера Бао, уже заранее считали, что русские гости будут пользоваться ими неправильно.

Лян Цзянь стоял сбоку. Формально бригаду передавал он, но вид у старшего мастера был такой, словно одновременно у него отнимали правую руку и убеждали в том, что это делается для его же удобства и блага.

— Господам Фаберже предоставляются лучшие люди Императорских мастерских, — перевёл Сюй его вступительную речь. — Резчик по камню господин У. Мастер перегородчатой эмали госпожа Чэнь. Литейщик Бао. Мастер лака Фань. Два чертёжника, четверо подмастерьев и два механика.

— У механиков есть имена? — спросил я.

Сюй посмотрел на меня, потом на Ляна.

— У обоих, полагаю.

Лян назвал имена. Я повторил, и получилось у меня откровенно плохо. Один из механиков вежливо поклонился, второй сделал вид, что не заметил надругательства над родной речью.

— Через неделю научусь, — пообещал я.

— Лучше раньше, — сухо сообщил Сюй. — Мы поработаем над вашим произношением.

Цяо Рэнь стоял рядом с Ляном и улыбался за двоих. За последние дни он окончательно превратился в человека, который появлялся именно там, где грозило возникнуть недоразумение, и уходил после того, как недоразумение начинало выглядеть общей победой. Полезное качество, особенно при дворе.