Белый эмалевый корпус почернел с одного края. Две эмалевые панели треснули. Несколько драгоценных деревьев рассыпались на отдельные ветви. Правое крыло Феникса выгнулось от жара.

Госпожа Чэнь опустилась рядом с разбитой весенней панелью и начала собирать осколки. Руки у неё дрожали, но не от страха — от желания определить, что ещё можно спасти. Лян забрал у неё самый горячий кусок металлическими щипцами.

— Сначала лекарь, — сказал он.

На запястье эмальера краснел ожог. Она только сейчас его заметила.

Недели работы лежали на мокром камне среди золы и осколков эмали. Но главное — все остались живы.

На рассвете мастерская пахла мокрой золой.

Лекари увели троих подмастерьев с ожогами. Ещё несколько человек надышались дымом. Погибших не было.

Официальную версию объявили быстро: взорвалась масляная лампа. Первый крик поднял слуга, заметивший дым из коридора. Дверь была заперта, окно закрыто изнутри. Всё выглядело как несчастный случай.

Я стоял на месте начала пожара вместе с Ляном. Пол уже успели отмыть, но на дереве оставалась чёрная полоса.

— Лампа должна была стоять здесь, — сказал Сюй, показывая на металлический круг.

Круг находился в двух шагах от первого обгоревшего участка.

— При падении масло могло растечься, — предположил Чжао Синь.

— Могло, — согласился я. — Только фитиль погасили после вечернего сигнала. Я сам это видел. Кроме того, что заставило неубиваемый светильник упасть и разбиться?

Лян опустился на колено и осмотрел ящик с песком. Его отодвинули к стене. Обычно он стоял возле лампы.

— Кто его переместил?

Никто не ответил.

Цяо поднял вечерний лист закрытия мастерской. В нём значилось, что ящик с песком находился на штатном месте. Под записью стояла подпись дежурного. Человек либо солгал, либо песок отодвинули после проверки.

Чжао Синь приказал найти дежурного и слугу, заправлявшего лампу.

Мы вернулись к Саду.

Отец уже разобрал внешний корпус. Металлический каркас уцелел. Три кулачка не деформировались. Главная пружина потеряла упругость лишь на последнем витке — его можно заменить. Тяга головы Феникса двигалась свободно.

— Основа жива, — сказал Василий.

— Но корпус — нет, — отозвалась госпожа Чэнь.

Перед ней лежали две разбитые панели. Весенняя раскололась на четыре части, зимняя покрылась сетью трещин. Осенняя сохранилась. Летняя потеряла несколько участков эмали.

Госпожа Чэнь взяла кусочек белой пластины и посмотрела на свет.

— Повторный обжиг не выдержит, — перевёл Сюй.

— Значит, делаем новые.

Она ответила быстро. Сюй едва успевал переводить.

— Госпожа Чэнь предлагает не повторять прежнюю конструкцию. Сделать основу панелей из золотой филиграни, а китайскую перегородчатую эмаль нанести отдельными вставками. Тогда каждую часть можно обжигать отдельно и собирать после. Это быстрее и безопаснее.

Мы уже обсуждали подобное сочетание, но не решались использовать его на больших панелях. Теперь огонь решил вопрос за нас. Иногда технический прогресс требует катастрофы.

Бао осмотрел крыло Феникса. Показал трещину у основания и провёл пальцем вдоль изгиба.

— Он изготовит новую раму до завтра, — перевёл Сюй. — Старую нельзя выправить: металл потерял прочность.

Хань Шэн уже разбирал тяги. На его ладони появился свежий ожог, перевязанный белой тканью.

— А ты идёшь к лекарю, — сказал я.

Он отрицательно качнул головой.

— Сначала лекарь. Потом тяги.

Хань Шэн посмотрел на Ляна. Старший мастер повторил распоряжение. Молодой механик подчинился, хотя выражение лица показывало, что он бы с гораздо большим удовольствием остался в мастерской.

Лян собрал мастеров возле центрального стола.

Он отменил два менее важных дворцовых заказа. Перевёл к Саду ещё двух лучших эмальеров и одного механика. Нам отдали светлый участок у восточного окна, где было удобнее собирать филигранные панели. Никто не спорил о том, чья техника должна считаться главной.

Отец разделил восстановление артефакта на операции.

— Бао делает раму крыла и крепления. Хань Шэн после лекаря проверяет механизм. Госпожа Чэнь готовит цветные вставки. Мы с Александром рассчитываем филигранную основу и меняем виток пружины. Все изменения записываем в общий журнал.

— А сроки? — спросил Цяо.

Отец посмотрел на повреждённый корпус.

— Если работать прежней бригадой — десять дней. С дополнительными эмальерами и готовыми расчётами — минимум семь.

Новые панели решили разделить на съёмные сегменты. Если один обжиг окажется неудачным, не придётся переделывать весь сезон. Госпожа Чэнь превратила линии соединения в ветви и дорожки сада.

Сюй переводил. Цяо уже раздавал листы и номера. Хаос наконец-то начал упорядочиваться.

Когда люди разошлись, Лян остался возле обгоревшего корпуса.

— Я опасался, что иностранцы унизят Императорские мастерские, — сказал он через Сюя. — Что вы получите славу, а наши мастера станут руками для ваших идей.

— А теперь?

— Теперь я опасаюсь, что мы не сумели защитить работу, которую делали вместе.

Он произнёс это спокойно. Но его рука стиснула почерневший край корпуса так, словно повреждение находилось на собственном сердце.

— Значит, будем восстанавливать вместе, — сказал я. — Не русские и не китайцы. Мастера. Одна бригада.

Сюй перевёл, и Лян коротко поклонился. Не гостю и не сопернику. Коллеге.

Мы начали с весенней панели.

Я натянул первую золотую проволоку по рисунку ветви. Госпожа Чэнь положила рядом зелёную эмалевую вставку и указала, где изменить изгиб. Бао принёс размер будущего крепления. Отец проверил допуск.

Никто не обсуждал, чья школа важнее. Огонь сделал то, чего не добились приказы, регламенты и церемонии.

Впервые мы по-настоящему работали как единое целое.

После пожара мы трое суток возвращались к себе затемно. В мастерской меняли пружину Сада, собирали новые филигранные панели и одновременно заканчивали Печать. Даже дворцовые слуги перестали спрашивать, когда подавать ужин. Просто оставляли еду под крышками и утром забирали посуду. Иногда пустую.

В тот вечер нас выгнали из мастерской сами китайцы.

Госпожа Чэнь заявила, что последняя партия эмалевых вставок может остывать и без высочайшего надзора. Лян это подтвердил. Бао встал у двери, скрестил руки и выразительно посмотрел на меня.

Я вернулся в апартаменты до второго вечернего сигнала, вымыл руки и обнаружил, что мне нечего делать.

Состояние непривычное и потому подозрительное.

Отец занял кресло у окна с журналом. Сюй ушёл согласовывать завтрашнюю аудиенцию. На низком столике стоял чайник, возле него лежала тарелка с рисовыми пирожками. Я съел один, не почувствовав вкуса, и уже собирался проверить расчёт нижнего подшипника в четвёртый раз, когда экран связи подал сигнал.

Отец поднял голову.

— Тебя.

Он хитро подмигнул мне, встал, взял чайник и ушёл в соседнюю комнату, прикрыв за собой дверь.

Я принял вызов.

Экран мигнул. По серому полю прошли полосы, изображение собралось из крупных квадратов. Сначала появилась часть стены, затем книжный шкаф, край зелёной портьеры и, наконец, Алла.

Она сидела в глубоком кресле. Волосы были собраны на затылке, несколько прядей выбились у виска. На ней было простое тёмное платье без украшений. Я отметил это раньше, чем успел поздороваться.

Профессиональная деформация. Обычный мужчина смотрит на женщину. Ювелир сначала проверяет, не надела ли она чужую работу.

— Привет, Саша, — сказала Алла.

— Привет.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. За время разлуки мы связывались раз десять. Несколько звонков, но в основном обменивались сообщениями и фотографиями.

— Ты выглядишь уставшим, — сказала Алла.

— Спасибо. Я тоже рад тебя видеть.

Связь задержала её смех на долю секунды. Звук пришёл позже улыбки, и от этого гигантское расстояние вдруг стало ощутимо почти физически.