— Так я-то само собой знаю, — спокойно кивнул Фёдор. — Мне же своими руками сию машину собирать пришлось, и я точно знаю, что ничего там колдовского не имеется. Это ж как ежели котёл с водой крышкой накрыть да на огонь поставить, а крышка по закипению ведь подниматься начинает. Так ведь не бес же крышку сию поднимает, а вода закипевшая, от которой жар идёт и котёл распирает… Это мне понятно, здесь дело-то простое…

— Ну так вот сам видишь, что дело это ясное, так и мужикам тоже разъясняй, да вот про котёл на огне примером приводи, — Ползунов хлопнул Фёдора по плечу. — Иди, Фёдор, работай спокойно, а с протопопом мы беседу составим, выясним у него всё надобное.

Фёдор кивнул и ушёл обратно в цех, по пути крикнув кому-то из мужиков собирать людей для кладки двух дополнительных плавильных печей.

— Ну что, Иван Иванович, как вам нашего благочинного проповедь, дошла до сознания? — штабс-лекарь уже серьёзно посмотрел на Ползунова.

— Откровенно говоря, Модест Петрович, проповедь сия довольно предсказуема. Вот только один момент делает её несколько двусмысленной…

— Какой же?

— А такой, что произносится известным нам протопопом Анемподистом Антоновичем сия проповедь именно сейчас, когда вроде бы и уговоры различные с ним составлены по делам вполне важным и человеколюбивым… — Иван Иванович вздохнул. — Сколько добра не делай, а протопоп всё своё придумывает…

— Господа, — вступил в разговор Прокофий Ильич. — Мне кажется, что нам не следует так прямо перечить благочинному Анемподисту Антоновичу, ибо тогда он и неизвестно чего придумает. Худой мир он же всегда получше любой самой доброй ссоры будет.

— Так-то да, уважаемый Прокофий Ильич, — согласился с Пуртовым Иван Иванович. — Только надобно понять, от какой такой причины происходит проповедь протопопа Анемподиста, ведь не на пустом же месте он начал такое рассказывать крестьянам, верно ведь?

— Несомненно, что причина имеется у протопопа, да только как же вы хотите сию причину-то обнаружить? Он сам ведь прямо вам ничего не скажет, да и спрашивать про сии проповеди, значит на ссору направление иметь прямое… — Пуртов с сомнением покачал головой. — Ох, не нравится мне сия новость, ох не нравится…

— А вот у меня, господа, имеются некоторые соображения по сему поводу, — неожиданно сказал Модест Петрович. — И смею вас заверить, что соображения мои могут оказаться вполне себе той самой причиной, а точнее, тем самым человеком, с которым благочинный протопоп наверняка в сговоре состоит.

Ползунов и Пуртов одновременно повернулись к Модесту Петровичу ожидая разъяснений по поводу его заявления, и разъяснения не заставили себя ждать:

— Уж не обессудьте, господа, но кое-что мне, кажется, известно… Я бы и не придал этому большого значения, но вот сейчас становится понятно, что значение придать возможно потребуется.

— Так говорите же уже, о чём вам известно-то? — поторопил штабс-лекаря Прокофий Ильич.

— Да, правда, Модест Петрович, говорите уже без предисловий, — кивнул Ползунов.

— Да дело-то простое, — начал рассказывать Рум. — Некоторое время назад направлялся я к одному больному, старушка это, что при Петро-Павловской нашей соборной церкви подвизалась помогать. В общем у неё… Да на самом деле и не важно, что там у неё болело! — оборвал сам себя Модест Петрович. — В общем, пришёл я на приход, старушку эту по лекарской части посетил, да уже из боковых воротец уходить думал. Там ведь кроме заглавных ворот на территорию-то приходскую имеется ещё и небольшая такая калиточка, что к переулку Соборному выводит. Вот я уже шёл к этой калиточке, как увидел известного вам господина, полковника Петра Никифоровича Жаботинского, который как раз в заглавные ворота и входил. Мне сей господин не кажется приятным собеседником, а посему я поспешил было выходить, как от своего причтового домика, видно из кабинета своего, наш знакомый протопоп Анемподист Антонович вышел, да напрямик к полковнику Жаботинскому. Мне, право, было неудобно за ними прослеживать, да тут вышла от старушки моей больной посланница, нагнала меня у калитки и начала выспрашивать про снадобье лечебное да про разное такое. Я-то ей всё рассказывал, а сам поневоле видел, как благочинный протопоп что-то с полковником обсудили, да видно, что полковник-то свысока разговаривал. После вроде как Жаботинский в церковь направился, да протопоп Анемподист постоял, постоял, да опять окликнул Петра Никифоровича. После чего они вместе в кабинет благочинного-то и удалились. Да и моя собеседница как раз всё что требовалось узнала, и я пошёл из прихода, не особо придавая значения сему наблюдению… — Модест Петрович замолчал.

— И что же вы думаете сейчас по сему поводу? — спросил Ползунов.

— А сейчас я думаю, что неспроста сие моё невольное наблюдение состоялось, как и благочинный протопоп с Жаботинским неспроста тогда о чём-то говорили.

— Так отчего же вы думаете, что их разговор что-то значит? — Прокофий Ильич вопросительно смотрел на Модеста Петровича.

— А я, кажется, понимаю суть рассказа нашего уважаемого Модеста Петровича… — Ползунов задумчиво посмотрел в сторону нового цеха. — Да и сама сцена на многие мысли наводит…

— Вот-вот… — штабс-лекарь тоже посмотрел в сторону нового цеха, где ещё продолжала громко пыхтеть и стучать поршневая система запущенной паровой машины.

— Вы хотите сказать, что протопоп о чём-то договорился с полковником Жаботинским? — Прокофий Ильич проговорил свой вопрос с некоторым напряжением в голосе.

— Сказать здесь ничего определённого о каких-либо уговорах Анемподиста Антоновича и Петра Никифоровича нам невозможно, но вот сам факт такой их встречи наводит на определённые и даже скажу больше на самые неожиданные размышления, — Иван Иванович кашлянул и повернулся к собеседникам. — Вы же, я так полагаю, о том же думаете, верно, Модест Петрович?

— Совершенно верно, — утвердительно кивнул Рум. — Ну вот сами посудите, господа, полковник Пётр Никифорович Жаботинский приехал сюда совсем недавно, человек он здесь не просто новый, а совершенно чужой. А благочинный протопоп Анемподист Антонович здесь уже столько лет заправляет, что беседы проводит только с самыми необходимыми его надобностям господами. Да и удивительно ведь не только то, что протопоп с полковником вдруг не просто приятно поговорили, а ведь в кабинет проследовали! Значит были у Анемподиста Антоновича резоны такую отдельную беседу составить, разве не так?

— Это верно, протопоп наш просто так ни с кем в кабинет свой не ходит… — задумался теперь и Прокофий Ильич.

— Так ведь мало того, что в кабинет, а ведь вы бы видели, как благочинный протопоп перед полковником Жаботинским лебезил, как угодливо ему в лицо заглядывал, — добавил Модест Петрович. — Нет, господа, здесь совершенно определённо имеются некие резоны, которые Анемподист Антонович с Жаботинским думает получить!

— Только вот уж больно… наивно что ли вся эта история звучит, про бесовскую машину, да про дьявола, что сидит внутри и её детали шевелит… — Иван Иванович провёл ладонью себе по лбу. — Ведь это же совсем… мракобесие какое-то, не находите?

— А вот совершенно и не нахожу, — уверенно сказал Модест Петрович. — Совершенно не нахожу, уважаемый Иван Иванович, потому что сии разговоры как раз для приписного крестьянина и подходят, который по неграмотности своей во всё это сразу же и уверует, а ежели не уверует, то жена ему так темечко проклюёт словами протопопа, что не захочет мужик, да согласится. Посему мракобесием-то сии разговоры может быть и выглядят для нас с вами, а для протопопа это самое действенное средство свои интересы развивать.

— Так только мне всё же непонятно, господа, а причём здесь оказывается полковник Жаботинский, ему-то какой резон во всей этой истории? — Прокофий Ильич продолжал с сомнением смотреть на собеседников.

— Так в этом-то как раз и весь вопрос заключается, господа, именно в этом! — штабс-лекарь решительно показал в сторону заводского посёлка. — Жаботинский ведь ежели в сем деле интерес какой и имеет, так этот интерес ему надобно организовать исподволь, дабы самому напрямую остаться в должностном приличии. Вот и со школой общественной… ведь не напрасно генерал-майор вам, Иван Иванович, именно про полковника Жаботинского изволил указать как про надзирающего за школьным делом.