— Хм… — Фёдор Ларионович кашлянул и нахмурился. — Хм… Это вы конечно же, дорогой Анемподист Антонович, заметили уж больно широко, про зрение государственное, да про народа взгляды на приходе… Так выходит, по вашим рассуждениям, что ежели на приходе у вас недовольство или какой ропот, так это от недостаточного казённого попечения происходит?

— Да что вы, Фёдор Ларионович, упаси Господь меня такое иметь в виду, — замахал руками благочинный протопоп. — Мне же только вашей заботы достаточно, а уж про ропот и недовольство мне не ведомо ничего.

— Что ж, это хорошо, а то уж я, грешным делом, подумал, что вы забыли о своих обязанностях по духовному ведомству, да о том, что от ропота и возмущения вы и поставлены народ-то ограждать, вразумлять да научать смиренному житию да услужению матушке нашей императрице, да начальствующим… Ежели мне память-то не подводит, так сам Павел апостол святой о сем в посланиях своих сказывает, так ведь, верно я помню? — Фёдор Ларионович с каким-то даже весельем посмотрел на сжавшегося благочинного протопопа.

— Верно, верно помните, — Анемподист Антонович поспешил подтвердить слова Бэра. — Так оно и сказано, что господам и начальникам следует услужать, так как так сам Господь устроил и попустил сему быть, один слуга, другой господин… А мы же все в услужении матушке нашей императрице, дай Господь ей всяческого вспомошествования и здравия, — Анемподист Антонович быстро трижды перекрестился.

— Так что же тогда вам надобно было испросить у меня, дорогой батюшка Анемподист? — спокойно спросил Фёдор Ларионович.

— Да ведь прошение-то самое ничтожное имеется… — мягко и осторожно ответил протопоп. — Нам бы для приходского устроения от вашего расположения и милости вашей, ваше превосходительство, работников бы на весенний срок отрядить…

— Так и где же сих работников прикажете брать, ежели сейчас на заводе плавка идёт, да вот ещё и Иван Иванович Ползунов новые цеха и печи выкладывает, машину паровую устрояет, где же вам работников усмотреть в сих заботах наших казённых? От заводских никак не можно отделять, сие совершенно невозможно.

— Нам машина эта в соблазн только… — как бы к слову пробормотал Анемподист Антонович. — Да разве от заводских прошение-то моё, ни в каком разе сие мне даже на ум не приходило! — воскликнул протопоп.

— Так, а о чём же тогда от меня попросить хотели? — с недоумением посмотрел на протопопа Бэр.

— Так вот для исправления дела о богоугодном наставлении и спасении заблудших овец стада нашего православного, от колодников, что на вечные работы к нам сосланы да под ведением горной полиции пребывают, да от приписных крестьян, что беглыми пойманы от работ заводских, да в остроге нынче сидят под надзором. Моя же забота, чтобы и вас не утруждать да не препятствовать вашей всеполезной службе, да заблудших овец к разумению трудом благочестивым возвращать, дабы по труду да наставлению в сем труде от слов священника могли сии преступники надежду обрести к жизни ежели не здесь благочестивой, то хоть бы и на свете том, загробном, дабы надежду имели на спасение души, — всё это благочинный протопоп проговорил на одном дыхании и почти нараспев.

Бэр нахмурился и взял со столика чашку. Отпил чаю и поставил чашку обратно.

— Остыл чай-то… — проговорил он задумчиво. — Прошение ваше, Анемподист Антонович, требует размышления, и посему сейчас никакого ответа вам дать я не желаю, — Фёдор Ларионович встал из кресла.

— Конечно, конечно, — Анемподист Антонович тоже поднялся из кресла и закивал, соглашаясь с Бэром. — Я же понимаю, ваше превосходительство, это же дело требует вашего размышления… Но на милость вашу, ваше превосходительство, на милость вашу полагаюсь, дабы милостью вашей живы мы были и благодарностью нашей ваше здравие и положение укреплялись… Так когда же можно будет решения ожидать по сему делу?.. — с самыми учтивыми нотками в голосе спросил протопоп.

— Всему своё время… — не стал ничего обещать Бэр. — Всему своё время… Ежели дело ваше положительно решится, то не имейте беспокойства, нарочный будет к вам прислан с извещением…

Полковник Пётр Никифорович Жаботинский был не очень доволен поданным ему ведомостям о добыче руд на Змеевском руднике за прошлый год и зиму нынешнего года. Чиновники горной конторы составили ведомости со всей тщательной осторожностью, которая практически не оставляла пространства для толковательных манёвров. А именно на толковании цифр из ведомостей Жаботинский и думал построить весь свой рапорт о поездке на рудник. Прежде всего он планировал во что бы то ни стало обнаружить недостачи, за которые должен был нести самую прямую ответственность начальник Барнаульского горного завода Иван Иванович Ползунов. Почему? Да потому, что количество доставленной на завод руды было, по задумке Жаботинского, больше, чем выплавленных меди и серебра. По крайней мере, именно в этом полковник думал убедить генерал-майора Бэра.

За последние два месяца Пётр Никифорович стал испытывать невыносимое раздражение всегда, когда речь заходила о Ползунове. А тем более сейчас, когда он ожидал ответа из столицы, куда отправил обнаруженные чертежи паровой машины. Скомпрометировать Ползунова было необходимо хотя бы для того, чтобы он больше не мог никак участвовать в делах завода и тем паче не мог дальше работать над паровой машиной. Да и на серебро от заводской выплавки у Петра Никифоровича были определённые, свои планы, но об этом генерал-майор Бэр ни в коем случае не должен был даже догадаться.

Жаботинский в очередной раз стал внимательно перечитывать рапорты горной конторы змеевского рудника:

«… Руды добыто и отправлено десять подвод… да ещё три подводы… за всё сие время отправлено ещё двенадцать подвод…».

Он взял другой рапорт:

«… В сей руде из жилы, что на Воскресенской горе обнаружена меди достало с избытком… за неимением пробирной избы при горной конторе змеевского рудника сию руду на составление проб отправить решено в Барнаульского завода пробирную службу… маркшейдерская служба о сем имеет верное уведомление и по сему отношению о рудных запасах и их доставке извещена в точный и подходящий срок…».

Пока никаких точных данных для своего плана ему обнаружить не удалось. Жаботинский раздражённо убрал бумаги в папку и крикнул в сторону дверей своей комнаты:

— Эй, кто там есть⁈

В комнату заглянула толстая баба, которая подвизалась убирать конторские помещения:

— Чаго вам надобно, ваше благородье?

— Возницу моего позови, да живо! — с брезгливой гримасой приказал бабе Жаботинский.

— Сещас… — баба неторопливо развернулась и ушла неспешными шагами по длинному конторскому коридору.

— Чернота неотёсанная, совсем никакого страху не имеют… — пробормотал Пётр Никифорович себе под нос и стал собирать в папку оставшиеся на столе документы.

Через минут двадцать в комнату постучался возница:

— Ваше благородье, изволили звать?

— Изволил. Ты где, подлец, шлялся⁈ Глотку поди драл с такими же бездельниками⁈ Давай, готовь коляску, да поживее! — приказал Жаботинский.

— Куда едем, ваше благородье, в контору? — решил уточнить возница.

— А тебе какое дело, дурак неотёсанный, коляску готовь и нечего здесь вопросы задавать! — резко выкрикнул Жаботинский и возница скрылся за дверью…

Всю дорогу до посёлка Барнаульского завода Пётр Никифорович думал о своих планах и никак не находил более-менее приемлемого и безопасного для себя варианта. От этого его настроение совершенно расстроилось, и Жаботинский срывал свои злость и раздражение на вознице, ругая того на чём свет стоит при каждой яме или кочке, в которую попадало колесо дорожной коляски. А дорога была совершенно разбита подводами, на которых доставляли руду от Змеевского рудника и телегами приписных крестьян, что весь год ездили на отработки кто на рудник, кто на Барнаульский завод. По причине такой разбитости дороги и постоянном попадании колёс в ямы и подскакивании на кочках ругал Жаботинский возницу почти без остановки, да так, что к позднему вечеру даже охрип.