— Ладно, понятно… Ты иди давай, до субботы надобно котлован под барак новый подготовить, да на эти работы как раз приписных направь, чтобы я им отработку поставил и на посевную отпустить смог.

— Уж больно ты, Иван Иваныч, заметно о народе печёшься простом, как бы за то тебе гадостей делать не начали… — с опаской проговорил Архип.

— И кто же мне гадостей делать станет по твоему разумению? — я внимательно посмотрел на него.

— Дак хоть протопоп вот местный, ты ж у него народ от стройки дома протопоповского увёл, а это дело-то такое… Или вот те же заводчики из уральских, они ж как прознают, что здесь на заводах такая мужицкая благодать да забота от начальства, так они ж сразу на тебя зуб наточат, да ещё и донесут куда следует, что вот, мол, народ смущаешь, всякие послабления делаешь…

— Тебе бы, Архип, в Правительствующий сенат идти работать с такими рассуждениями, — улыбнулся я, но подумал, что ведь Архип дело говорит, а учитывая всё, что мне стало известно о нравах сего времени, так надобно иметь об этом всём особое внимание и тщательную осторожность.

В конце концов, произвести в обществе научно-техническую революцию легко и просто только ежели ты сидишь на завалинке да рассуждаешь об этом. Только на практике надобно учитывать и то, и сё, и пятое, и десятое. Но самое главное, что надо учитывать так называемый человеческий фактор. Ведь как известно, многие из чиновников, а уж тем паче из всяких заводчиков-промышленников заботятся только, да даже и прежде всего, о собственной выгоде.

С завода я, по уже заведённой традиции, зашёл в горную аптеку к штабс-лекарю Руму. Он сидел в своём аптечном магазинчике над какими-то склянками. Увидев меня, Модест Петрович отставил в сторону колбу, которую держал в руках и откинулся на спинку стула:

— Иван Иванович, доброго дня вам.

— Доброго, Модест Петрович, доброго, — кивнул я на приветствие Рума и подошёл к аптечной стойке. — Модест Петрович, не могли бы вы мне некоторую процедуру разъяснить, которая над приписными да мастеровыми при заводах горных практикуется? — я опёрся о стойку двумя руками и посмотрел вопросительно на штабс-лекаря.

— Что за процедура? — Модест Петрович закинул ногу на ногу и обхватил коленку руками.

— Да это касаемо наказаний за побеги, когда шпицрутенами бьют.

— Что же вас, Иван Иванович, интересует конкретно? Как бьют, я полагаю, вы и без моего разъяснения представляете.

— Как бьют представить не трудно, — я постучал пальцами по стойке. — Меня интересует сама процедура, предварительное так сказать дело, как решение выносится и кто его выносит, чтобы того или другого наказывать?

— Ежели за побеги, то здесь практика известная. Ещё при Петре императоре указ был составлен, по которому нынче и действуют. Ежели первый раз мужик от работ заводских сбежал, то полторы тысячи ударов ему прописывают. Раньше сквозь строй солдатский проводили, а нынче всё проще стали делать, ведь теперь и на мужика приписного, и на крепостного, и на мастерового сие стало применяться, а для них велика забота строй солдатский собирать. Выберут кого из казаков местных, вот тот и дерёт спину мужицкую на чём свет стоит. Посему и казаков-то мужик не жалует, — Модест Петрович встал и начал расставлять склянки по полкам.

— Ежели я правильно понял, то вы сказали, что полторы тысячи ударов даётся за первый побег, верно?

— Верно, верно… — кивнул, не оборачиваясь, Рум.

— Так ежели второй раз убежит мужик от работ обязательных, то тогда что же?

— Вы меня удивляете, Иван Иванович, — Модест Петрович повернулся и на его лице появилась горькая улыбка. — По традиции за второе преступление наказание ещё более тяжкое…

— Так ежели до тысячи ударов никто не дотягивает, умирает, так разве есть смысл больше-то назначать? Вы не находите, что такая система никаким здравым последствием не может быть объяснена?

— Так, а разве меня кто спрашивал, когда такое правило назначал. По петровскому приказу за второй побег положено до трёх тысяч ударов, а за третий так и совсем до пяти тысяч… Так ведь ещё же врачу надобно следовать по строю за рекрутом, ежели рекрута-то наказывают, дабы следил за его жизнеспособностью, вот так вроде и христианское милосердие проявляется в государственных приказах… — с иронией усмехнулся Модест Петрович и опять отвернувшись начал расставлять склянки по аптечным полкам.

— Вы хотите сказать… — я догадался, что Рум имеет собственный опыт участия в подобных процедурах наказания шпицрутенами.

— Да, именно это я и хочу сказать, — через плечо проговорил Рум. — Мне, как штабс-лекарю, неоднократно приходилось сию задачу исполнять, посему даже не спрашивайте, как это выглядит. В одном могу вас совершенно уверить, что выглядит сие довольно впечатляюще… — он помолчал и вдруг продолжил: — Так ведь и среди рекрутского строя могут товарищи наказуемого находиться, да и находятся, как правило, в большом количестве… И ладно, ежели командует сим наказанием офицер добросердечный, а то ведь иной раз ходит и следит, дабы мягко не били, а ежели кого в том уличит, так за мягкость сию самого может к наказанию привлечь… Посему солдатская мера порой мягче случается, порой нет, а вот мера мужицкая всегда одна и та же — казак со шпицрутеном и лекарь за спиной…

— Так лекарь ведь и есть тот, кто… кто остановить по своему наблюдению может наказание, верно я понял?

— Верно, совершенно верно вы подметили, уважаемый Иван Иванович… — вздохнул Модест Петрович. — Хотя и здесь бывают случаи… Разные бывают случаи…

— Да, сие мне теперь ясно совершенно чётко, — я стукнул ладонью по аптечной стойке. — И согласиться с таким наказанием мне никак совесть не позволяет, не бывать сему при моём заводе.

— Не зарекайтесь, Иван Иванович, ведь нынче у нас вон тот же полковник Жаботинский имеется, — с сомнением посмотрел на меня Рум. — Уж поверьте моему опыту, что именно Жаботинский любого мужика до смерти засечёт и даже на миг не усомнится. У меня глаз на таких людей намётан, а здесь даже и глаза намётанного иметь не надобно…

— Так Жаботинский у нас на заводе только над материалами может над казёнными что-то произвести, а по работникам его власти не имеется, — спокойно возразил я на слова Рума.

— Ну, это пока он осматривается, а кто знает, что у него на уме далее будет… — Модест Петрович обратно сел на свой стул за аптечной стойкой. — Да и наказание за побеги ли, или за воровство да пьянство, это ж ведение суда военного, то есть как раз того, по которому и горное ведомство сейчас проходит.

— Над горным ведомством начальствует Бэр, а полковник у него в прямом подчинении находится, — опять возразил я Руму.

— Тоже верно, да только вот за мужиками-то ведь тоже не уследить. От пьянства да избы пивной кто его отвадит? Это сейчас у них дело имеется, да забота ваша им в диковинку, а как только распробуют, так уж и неизвестно чего выкинуть могут…

— Что-то вы, Модест Петрович, совсем в мужика нашего не верите… — я с улыбкой посмотрел на штабс-лекаря. — А вот я иначе считаю, — добавил твёрдо.

— Вы не подумайте ничего дурного, Иван Иванович, — с извинительной улыбкой ответил Рум. — Здесь же я на вашей стороне во всех гуманистических начинаниях. Только иногда имеется такой момент, что всего не усмотришь, а порой и обстоятельства так круто изменяются, что и теряется человек от полного так сказать недоумения и неожиданности.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, вот, например, начали вы стройку барака для мастеровых, и вроде дело пошло, верно? А вот приедет какой купец да избу пивную откроет с пивом да спиртом за полкопейки за полведра, тогда и держись только. Мужик-то, он же как устроен? Ежели у него время немного свободного здесь на отработке появилось, так он же до хозяйства своего до деревни пойти не сможет, так? Так. А грамоте он не обучен, привычки к наукам и всяческому любопытствующему времяпровождению не имеет. Так куда он пойдёт? Конечно, в пивную избу! А изба такая может только мужику и известна, вот он там и налакается пива, да песни свои мужицкие орать начинает. А ежели они с товарищами в избе пивной подвизались, так и до мордобоя недалеко становится. Да ладно, ежели морду друг другу наколотят, это ж полбеды, а то ведь так отмутузят, что наутро и не встать, а кого и зашибут порой насмерть-то…