И всё же приглашение посреди ночи звучало любопытно.

«Сейчас?»

«Утром будет поздно».

Пока я размышлял, экран снова загорелся.

«И я должна тебе за подснежник».

Вот теперь поездка приобрела деловой смысл. Конечно, глупо было отказываться, когда девушка ночью зовет в гости, но во-первых, с Райс мы были не настолько близко знакомы, а во вторых, дома меня ждала сестра.

Перед глазами тут же возникла Эмилия с полотенцем в руках и тенями под глазами. Я обещал вернуться к завтраку. Потом пропустил ужин, ушёл ночью и теперь собирался завернуть в гости к рыжей фамильной.

Сестрёнка имела полное право встретить меня сковородкой.

Написал ей ещё одно сообщение, что вернусь утром, и убрал телефон, не став ждать ответа.

Нужный адрес нашелся всего лишь в пяти минутах ходьбы от моего дома. Оно и понятно — весь центральный район собран в кучу, и приличные дома тут жмутся друг к дружке. Шёл я дворами, огибая патрули — во время ночной заварушки солдатам на глаза лучше было лишний раз не попадаться.

Дом номер восемь обнаружился за кованой оградой. Двухэтажный особняк с приятным тёплым светом в окнах первого этажа. До резиденции Ариэллы с её шпилями и парком ему было как мне до Третьей высоты, но на фоне соседей он смотрелся уверенно. Богато, однако без излишних крикливых замашек.

За пазухой завозились. Центурион высунул морду, обозрел ограду, втянул морозный воздух и нырнул обратно в тепло. Видимо, не нашел ничего интересного.

Дверь распахнулась раньше, чем я дотянулся до звонка. Пожилой слуга поклонился и посторонился:

— Господин Рей? Вас ожидают.

Райс встречала меня в холле. Я привык к чёрной форме и командирскому голосу, а тут по лестнице спускалась просто девушка: домашнее платье и распущенные рыжие волосы, стекающие по плечам. Из всего командирского осталась одна усмешка.

— Дошёл всё-таки, — она окинула меня взглядом. — А говорили, ночка выдалась тяжёлая.

— Врут, — пожал я плечами. — Ночь как ночь. Сирены, беготня. Всё как я люблю.

— Тогда прошу к столу, — Райс повела рукой в сторону распахнутых дверей, из-за которых пахло мясом и специями. — Ужин стынет.

— Ужин? — я покосился на окно, за которым ночь уже задумывалась о рассвете. — Смелое название.

— Поздний ужин, — невозмутимо поправилась она. — Очень поздний.

За пазухой снова завозились: на запах мяса Центурион среагировал куда живее, чем на мороз. Белая морда высунулась наружу и требовательно муркнула.

— А это ещё кто? — бровь Райс поползла вверх.

— Центурион. Боевая единица на довольствии, — я почесал барса за ухом. — Прошу любить. И не кормить с рук — испортит дисциплину.

— В моём доме дисциплину порчу только я, — Райс развернулась и бросила через плечо: — Миску ему поставят у камина.

Столовая оказалась под стать хозяйке — камин в полстены и тяжёлый стол, накрытый на двоих. Центурион мгновенно оценил обстановку, выкрутился у меня из-за пазухи и занял позицию у огня, ровно посередине между теплом и обещанной миской.

Вино Райс разливала сама, отослав слугу жестом.

Какое-то время мы просто ели. После ночной беготни аппетит у меня прорезался зверский, мясо оказалось выше всяких похвал, а вино тёмным и терпким. Со стороны камина доносилось урчание: боевая единица уничтожала довольствие с усердием, достойным строевой благодарности.

— Я уезжаю, — спустя минут пять молчания, наконец, начала Райс. — И ты так ни разу и не спросил, за что меня сюда сослали, — девушка крутила бокал за ножку, и отблески камина плавали в вине.

— Полагал, что мне не стоит лезть в твои дела. Если захочешь — сама расскажешь.

— Захотела, — она усмехнулась. — Считай это прощальным подарком. Первым из двух.

Заинтересованно взглянул на девушку.

— В столице я была той ещё оторвой. Границ для меня попросту не существовало, — Райс говорила спокойно, как о посторонней. — Отец повторял: у всех дети как дети, а у меня стихийное бедствие с косичками. Я сбегала из дома, а компании выбирала по принципу «чем хуже, тем интереснее». В одной из таких компаний и крутился Старб.

Имя упало в разговор, как камешек в тихую воду. Я сделал глоток и постарался, чтобы лицо осталось скучающим.

— Старше меня, уже известный по всей столице. И с такой же стихией, как у меня, — она смотрела в огонь. — Огонь к огню тянется, Рей. Когда он показывал свои воплощения, смотреть сбегалось полгорода. Мне тогда казалось, что рядом с ним я наконец-то на своём месте.

— И что случилось?

— Детская глупость, — Райс глотнула вина. — Одна из наших тусовок, только площадку выбрали на окраине, у самого трущобного пояса. Старбу захотелось вновь покрасоваться, показать публике, что он умеет. И… маленько перебрал с алкоголем, так что…

Она замолчала. Полено в камине треснуло, и Центурион недовольно повёл ухом.

— Трущобы вспыхнули, как солома. Пока подняли пожарные расчёты, пока согнали единённых воды… Выгорела половина района. — Райс говорила ровно, как читают чужой рапорт. — Точных цифр по людям мне так никто и не назвал. Думаю, отец постарался, чтобы я их и не услышала.

— А Старб?

— А Старб к утру уже летел в деревню к бабушке, — она дёрнула плечом. — Его семья умела быстро решать вопросы. Городу же требовался виновник. И виновник нашёлся: заносчивая фамильная девка, которая от скуки спалила трущобы. За мной к тому времени тянулся такой чёрный шлейф выходок, что поверили сразу. Все.

— И отец?

— Отец не спрашивал ничего, — Райс пожала плечами. — Его мало чего интересовало, кроме последствий. Через неделю меня уже везли к Краю, подальше от толпы и газетчиков. Условие возвращения мне озвучили в дороге — вернёшься, когда станешь такой, что сможешь дать отпор. Любому. И словом, и стихией.

Девушка подняла на меня взгляд, и в стальных глазах плясали отблески пламени.

— Знаешь, что я поняла за годы здесь? Слабые уважают только силу. Хоть толпа, хоть родной отец. Будь сильным, и тебе простят что угодно. Даже то, чего ты никогда и не делал.

Вертел бокал и молчал. Перед глазами некстати всплыла пещера — белое от жара копьё, а следом тишина и мороз. Загнал картинку поглубже и запил её вином.

— Забавно выходит, — Райс наблюдала за мной поверх бокала, и взгляд у неё был до неприятного внимательный. — Он сжёг мою жизнь и поехал дальше, довольный собой. А кончил в промёрзшей дыре за Краем. Ты ведь так и не рассказал мне, как всё было там, в пещере.

— Рассказывал, — возразил я. — Мне повезло. Старб в очередной раз позволил себе расслабиться.

— Угу. Четвёртая грань, десяток единённых за спиной. И тут ему взяло и «повезло», — Райс отсалютовала мне бокалом. — Однажды я вытрясу из тебя правду, Рей-из-ниоткуда. Все твои секреты, до единого.

— Договорились, — я отсалютовал в ответ. — С тебя вино, с меня сказки.

— Кстати, о сказках, — она поставила бокал и посерьёзнела. — Твой подснежник. Он оказался невероятно ценным. И именно благодаря нему я уезжаю отсюда.

Ценная видимо травка оказалась. Где-то в глубине моей души недовольно вякнула жаба, но я не придал этому значения. С самого начала прекрасно понимал, что отдаю не горстку пыли, так что нечего теперь жаловаться.

— Рад, что пригодился, — спокойно ответил я.

— Поэтому подарок второй, — Райс кивнула слуге, замершему у дверей.

Тот вышел и вернулся с плоским кейсом тёмного дерева. Замки щёлкнули, крышка поднялась.

На чёрном ложементе лежали метательные ножи. Восемь штук, тёмные клинки с матовым серым напылением, и вдоль каждого дола тянулась тонкая синяя жилка, мерцавшая в свете камина, будто под сталью текла вода.

Я взял один и взвесил в ладони. Баланс ощущался в руку так, словно нож ковали по слепку моих пальцев.

— Глифировое напыление, — Райс следила за моим лицом с явным удовольствием. — Такой клинок может пройти сквозь некоторые воплощения. Но это ещё не всё — в сердечнике заперта стихия воды, — удивила девушка. — Она разгоняет клинок и утяжеляет удар. И сам понимаешь, что заставить ужиться глифир и стихию в одной железке почти невозможно. Так что мастер, выковавший их, постарался как следует.