Первая попавшаяся продуктовая лавка нашлась через квартал. Колокольчик над дверью звякнул, в лицо дохнуло теплом, запахом копчёностей и свежей выпечки, и организм, убитый ночной сменой, отозвался на это голодным урчанием на весь зал.

Брал я с запасом — пласты вяленого мяса и свежую вырезку для бойца, синеватые корнеплоды и крупу для жаркого, а сверху кулёк медовых сухарей на буром сиропе. При виде мясного прилавка Центурион высунулся из-за пазухи целиком.

— Ой, какой котёночек! — растаяла продавщица, пожилая тётка в фартуке. — Беленький! Домашний?

— Домашний, — подтвердил я. — Ручной. Почти.

Да, с Центурионом я чуть погорячился. До такого громкого имени ему ещё далеко — будет пока Центик.

Цент тем временем сделал морду самого приличного кота в королевстве. Ну и наглец!

Расплатился осколком, и, пока тётка с почтением отсчитывала сдачу пылью, взгляд зацепился за лоток у кассы — ленты для волос, заколки и прочая нехитрая красота, какую держат у прилавка специально для мужей с чувством вины.

Хм.

Пять дней «четырёхдневной» вылазки. Следом сообщение «задержусь» на всю ночь. По всем законам мироздания дома меня ждал трибунал, а от трибунала умные люди откупаются заранее.

Перебрал лоток взглядом. Гребень отдавал казёнщиной, ленты годились разве что девчонкам древней профессии. Зато в дальнем углу блеснуло серебро: заколка в виде тонкой веточки, и на самом её кончике застыла капля янтаря, тёплая, как огонёк свечи посреди этой вечной зимы.

Я представил веточку в тёмных волосах сестры и понял, что выбор сделан. Эмилия годами тащила на себе слабоумного брата, спускала всё до последней пылинки на мои капли и штопала одну и ту же потрёпанную одежду. Красивые мелочи в её жизни закончились, судя по всему, ещё в детстве, вместе с фамилией родителей. Пора возвращать долги, хотя бы по капле.

— И вот эту вещицу, — попросил я. — Заверните отдельно. И покрасивее, если можно.

— Кому-то повезло с ухажёром, — подмигнула тётка, выуживая из-под прилавка лист цветной бумаги.

— С братом, — поправил я.

— Тогда повезло дважды.

До дома оставалось пять минут ходу. Я одолел их, прокручивая в голове предстоящий разговор: барс, Ариэлла, ночёвка в чужой резиденции… По всему выходило, что открываться лучше с козырей.

Однако козыри открылись сами. Дверь распахнулась раньше, чем я успел постучать.

— Явился, — сказала Эмилия голосом, в котором на равных боролись облегчение и жажда убийства. Тени под глазами у неё расплылись такие, что мои на их фоне сходили за лёгкий недосып.

Потом её взгляд упал на белую морду, торчащую у меня из-за пазухи.

— Ой… — весь грозный настрой слетел с сестры за секунду. — Котёнок! Какой… — секунда тишины, за ней вторая. Я почти слышал, как у неё в голове щёлкают шестерёнки: лапы-лопаты и голубые глаза. — … Рей.

— М?

— Это снежный барс.

— Ага, — я протиснулся мимо неё и принялся выгружать свёртки на стол. — Зовут Центурион.

— Снежный! Барс! — сестра захлопнула дверь и понизила голос до свистящего шёпота. — На них Эларии верхом ездят! Их держат фамильные, у которых охраны больше, чем у нас соседей! Откуда⁈ Как ты… — она задохнулась. — Как ты умудрился приручить снежного барса? За одну ночь⁈

— Обижаешь, — я усмехнулся. — Я его не приручал. Это он меня приручил. Я теперь его штатная грелка. С жалованием.

Пока Эмилия открывала и закрывала рот, коротко изложил официальную версию, что барс принадлежит Ариэлле Кронверк, я работаю временной нянькой по её личной просьбе.

— Так ты у неё был всё это время⁈ — Эмилия побледнела. — Рей, про неё же такое рассказывают… Она тебя однажды на стол положит. Вместо препарата.

— Не положит. Живой я ей интереснее, — отмахнулся я и поймал её ладонь, вкладывая в неё свёрток из цветной бумаги. — А это тебе. Аванс.

— Что?..

— За то, что опять где-то пропадал.

Она развернула бумагу. Серебристая веточка с янтарной каплей блеснула в утреннем свете, и сестра застыла во второй раз за утро, только теперь надолго. Губы дрогнули, а огромные карие глазищи подозрительно заблестели.

— Ты… — она шмыгнула носом и выдала со всей строгостью, на которую была способна: — Дурак.

— Так точно.

— Совсем дурак… — заколка тем временем исчезла в её кулаке, и кулак сжался так, будто на вещицу уже объявили охоту. — Я тебе… я завтрак разогрею…

Договорить ей помешал Центик. Он выбрался из-за пазухи, спрыгнул на пол и отправился обходить квартиру дозором. Обнюхал углы и заглянул в уборную, а на обратном пути ткнулся носом в ногу остолбеневшей Эмилии. Чихнул и, судя по всему, внёс её в личный состав. После чего с наглостью старослужащего запрыгнул на мою кровать и развалился ровно посередине.

— Он… он всегда так? — слабым голосом спросила сестра.

— Спроси чего полегче, — честно ответил я. — Мы знакомы без году день.

И тут меня наконец догнало. Всё сразу: двое суток дороги и бой в пещере, ночь у истока и три выжатые нити. Пол мягко качнулся, стены поплыли, и организм внятно сообщил, что переговоры окончены.

— Рей? Ты какой-то белый… Рей, поешь хотя бы!

— Потом. Центика покорми, ладно? Мясо в свёртке, ему положено трижды в день, — язык уже заплетался. Доковылял до кровати и сдвинул барса к стене. — Подвинься, боец. Приказ.

Центик возмущённо засопел, но подчинился — перетёк мне под бок и заурчал. Всё-таки лучшая грелка из всех, что мне доводилось добывать.

Сон накатывал тяжёлой тёплой волной. Сквозь него я ещё слышал, как Эмилия гремит посудой, вполголоса ругая всех дураков этого мира, и лениво перебирал список дел. Список почти сохранил прежний вид, разве что на самой его верхушке, над Ариэллой и ищейками с Третьей высоты, теперь красовалась свежая строчка, от которой за версту несло большими неприятностями.

Навестить принцессу.

Но это уже завтра. Всё завтра.

Шаг.

Один маленький шаг, и мир где-то на дальних задворках вселенной остаётся у меня за спиной.

Подошва опускается на чёрные плиты плаца. В лёгкие входит запах дома — калёный металл и застарелая гарь. Над головой висит знакомое беззвёздное небо, за спиной гудят Врата Воли, растянутые между пилонами бледной пеленой. По пелене расходятся круги белёсой ряби, эхо колец Маяка.

Навстречу идут солдаты.

Колонна за колонной, коробки по сотне клинков. Они обтекают меня, как река обтекает камень, входят в пелену, и она глотает их целиком. Единый синхронный топот тысяч пар ног. Одинаковый фанатичный взгляд.

Единый Разум, Тысячи Клинков. Легион.

Несмотря на то, что картина была абсолютно привычной, я стоял на месте уже минуту, наблюдая за происходящим. А поток даже не думал редеть.

И это при учете того, что основные силы вошли ещё вчера, а сейчас идут только тыловые части. За пехотой ползут пустые грузовые платформы, за платформами шагают погонщики с клетками для живого товара. Мир, в котором я находился несколько месяцев, сегодня сменит хозяев. Но меня это уже не волнует.

Теперь всё. Через год от него останется лишь голый камень, и мой следующий отчёт ляжет в архив рядом с некрологом целой цивилизации.

Меня это уже не касается. Моя работа сделана.

Поднимаю руки к свету прожекторов. Кожа на кистях сухая, как пергамент, под ногтями расползлись старческие пятна. С носителем в этот раз не повезло — тело досталось изношенное, в возрасте, скрипящее на каждом подъёме и сдающее на каждом морозе.

Ничего. Это ненадолго.

Между экспирациями проходит не так много времени, и совсем скоро я вновь зайду в башню Кран’Эла, где тело расщепит на атомы. Чудовищное творение выжмет из тела всю энергию до последней капле, и благодаря ей сможет зашвырнуть мою Волю в такие дали, куда даже свет ползёт миллионы лет.

А там либо смерть, либо новое тело. С новым, пустым сопряжением. И всё, чего я достиг за предыдущие экспирации вновь сгорит в никуда.

Технология святого Деймоса. Совершенная, как и всё, что он создал — разведчик получает вечность, Легион получает разведчика. Целиком и навсегда.