Голос у него был хриплый. Взгляд впился в щель в стене, откуда он видел её спальню. Вернее, спальню, которую он устроил для неё. Потому что она была уже не той – хотя он добавил похожие вещи. Для его последней жертвы общей деталью стала лампа. Для этой он раздобыл точно такой же набор диванных подушек и совершенно такой же ковёр перед кроватью.

Теперь она сидела, сгорбившись на кровати, и выглядела до смерти перепуганной. Искала выход, которого не найдёт, потому что выхода не было.

– Танцуй для меня, – настойчиво повторил он. Она вернулась домой поздно, в ярком свободном платье. Он изо всех сил постарался подобрать одежду под её пёстрый характер: когда он встретил её у двери, на нём был ярко-синий деловой костюм, жёлтый галстук и безупречно белая рубашка. Ему было важно, чтобы он – вернее, новый он – совпадал с личностями своих жертв.

Может, потому он и злился на неё сейчас. Он так старался – а она должна была облегчить ему задачу. Злость всегда была его слабым местом, тем чувством, с которым он не умел справляться. Впрочем, с кривой, горькой усмешкой подумал он, это уж точно семейная черта.

Она подняла голову и уставилась в его сторону. Он увидел, как в её глазах вспыхнула паника. И снова он порадовался, что тщательно проверил звукоизоляцию этого дома – в паре сотен ярдов от ближайших построек, на большом участке; а те постройки были старой конюшней, теперь там держали сельхозтехнику. Конюшенный корпус ещё сильнее глушил шум, не давая ему докатиться до ближайшего дома, в ещё паре сотен ярдов отсюда.

Она откинула назад свои вьющиеся каштановые волосы, и он ухмыльнулся. Не паника. Она пыталась – жалко, слабо – бросить ему вызов. Это будет бой – с невидимым противником, ведь она не могла его видеть.

– Я не буду танцевать для тебя. Выпусти меня, – сказала она.

– Танцуй для меня! – настоял он. Ему хотелось увидеть, как она танцует. Когда прошлой ночью он наблюдал за ней через окно, она танцевала одна в гостиной. Не от радости. Он подумал, что она разучивает шаги для своего класса латиноамериканских танцев, но всё равно это было занятно, даже завораживающе, и он жадно впитывал зрелище.

– Пожалуйста, я не могу… – умоляла она дрожащим голосом. – Я отказываюсь!

Он нахмурился. Ему не нравилось, когда ему не подчинялись.

– Я сказал – танцуй, – прорычал он. – И лучше делай, что я говорю. Никаких торговаться. Вообще никаких.

Медленно она поднялась и начала двигаться. Тело было сковано страхом, но она изо всех сил пыталась выполнить его извращённое требование. Он следил за каждым её движением, глаза сияли от удовольствия. Он любил не танец. Он любил то, что заставляет её это делать. Он вытаскивал её из её мира.

Наблюдая за ней, ожидая момента, когда ей придётся натянуть эти старые, заношенные тряпки, он чувствовал, будто на этот раз вот-вот навсегда оставит позади воспоминания о прежней жизни. На миг он становился другим человеком. Радость накатывала мощной, обжигающей волной.

Пока она танцевала, он двигался вместе с ней, скрытый от её взгляда. Он хотел ощутить каждый её шаг, каждое движение. Хотел быть как можно ближе – чувствовать её страх и боль. Сердце колотилось в груди от возбуждения. Он ощущал себя живым – сильнее, чем за последние годы. Это было его произведение, его затея, его страсть. И он хотел смаковать каждую секунду.

Хотя по-настоящему хорошо она не танцевала – но, впрочем, и он тоже. Танцор из него был так себе, но важна была сама мысль.

Так или иначе, настало время следующего шага.

– Можешь остановиться, – сказал он и наблюдал за ней. Она рухнула, как марионетка, у которой перерезали нитки.

Продолжение следует. Это было следующее испытание, которое он хотел от неё. Отдыхать ей пока не время, хотя он знал: скоро она отдохнёт. Её время почти вышло. Но ему было мало.

– Надень одежду с кровати, – приказал он.

Она посмотрела в его сторону.

– Одежду?

– Да. Ту, что на кровати.

Он оставил другой комплект. Потрёпанную, старую одежду, больше подходящую мужчине. Простые джинсы, фланелевая рубашка, тяжёлые ботинки. Она должна была надеть это – выйти из своей жизни и стать той печальной, надломленной, измотанной фигурой, которой когда-то был он. Для него это был глубоко символический жест.

– Я это не надену, – сказала она. – Танцевать – одно. Но раздеться и напялить это? Ты издеваешься? С какой стати я должна это делать? – Голос у неё стал высоким. Резким.

Он почувствовал, как терпение ускользает. Эта оказалась трудной. Они всегда начинали так, но в конце концов все подчинялись. Нужно лишь запастись терпением.

– Ты сделаешь, как я скажу, – предупредил он её низким, угрожающим голосом. – Иначе пожалеешь.

– Пожалею? – переспросила она, и в голосе проступил страх.

– Я человек жестокий, – сказал он ей. Он не хотел, но голос сорвался на крик. – Я жестокий человек, и мне нравится то, что я делаю. Я не дрогну – причиню тебе боль. Не заставляй меня! Не заставляй!

Она уставилась на него широко раскрытыми от ужаса глазами. На щеках блестели слёзы.

– Хорошо, – прошептала она дрожащим голосом. – Хорошо, я сделаю. Я делаю.

Дрожащими руками она потянулась к одежде, не отводя от него взгляда.

На миг его кольнуло странное чувство вины. Он тут же оттолкнул его. То, что случилось с ним в прошлом, то, что его вынудили делать давным-давно, не должно тревожить его сейчас. Он это пережил и стал самим собой. А теперь она должна подчиниться.

Она выполняла приказ медленно, дрожа, движения были дёрганые, глаза всё так же распахнуты от страха. Она срывала с себя одежду, прижавшись спиной к стене с отверстиями, хотя тело её его не интересовало. Оно ничего для него не значило. Ему нужен был её разум – увидеть, почувствовать. Это и вызывало у него вспышки воспоминаний и приносило крошечное утешение: теперь он по другую сторону. Победитель.

Когда она закончила, он кивнул.

– Вот и ладно. Нет, нет. Оставь это. Оставь. Теперь можешь отдыхать.

Она опустилась на кровать, всё ещё в мужской одежде. Он видел, как вздрагивают её плечи, как лицо расплывается в слезах.

– Отдыхай, – повторил он, уже мягче. – Скоро пойдём.

Она кивнула и легла, свернувшись клубком, будто пыталась защититься от всего мира.

Почти нехотя он отошёл, оставив её одну – с мыслями и лицом, исчерченным слезами.

Глубоко внутри он понимал: что-то не так. То, что он сделал, было неправильно – он знал это сердцем. Но ведь это всего лишь то, что довелось пережить ему. Он лишь передавал дальше. И, по крайней мере, потом он их убивал. В конце концов, было бы ещё хуже оставить их жить в той же тоске, в какой жил он сам.

Оборвать их жизнь – значит оказать им услугу.

Он улыбнулся при этой мысли, зная, что она не видит его через маленькие отверстия в стене.

Когда Коннор поднял руку, чтобы постучать в дверь кабинета Максвелла Рида, он вдруг замер, и лицо его изменилось. Ками мгновенно ощутила, как её сковывает напряжение. Что-то было не так. Коннор заметил тревожный сигнал – или дело ещё серьёзнее?

Поспешно подойдя и встав рядом с ним, Ками с тревогой посмотрела на краснокирпичное здание: жалюзи на окнах, кадки с растениями у входа и латунная табличка рядом с дверью, где было написано: «Услуги по здоровью и питанию».

И тут она услышала это – изнутри.

Срывающееся, жалобное, задыхающееся постанывание, от которого у неё свело живот и в кровь ударил адреналин.

– Что за… – пробормотал Коннор.

Коннор поднял руку и с силой опустил её, оглушительно грохнув по двери. А затем, не дожидаясь ответа, повернул ручку и резко толкнул.

Дверь не была заперта. Она распахнулась, и Коннор ворвался внутрь – в небольшую приёмную с аккуратной стойкой администратора, за которой никого не было. Сзади стояло синее офисное кресло, на столе – ваза с цветами, а на стене висело несколько плакатов в рамках: таблицы веса, сведения о питательной ценности фруктов и овощей и о том, сколько калорий сжигают разные упражнения.