– Фома, не спишь?

Над детской кроватью погас светившийся прямоугольный экран айпэда. Внук вздрогнул и притих, боясь, что его застали с планшетом – дед был строг и злопамятен. Но по таинственной доверительной интонации голоса почувствовал, что взбучки не будет, смахнул чёлку с глаз, придал голосу слащавости:

– Нет, дедушка, а что вы хотели?

Ночной гость, стараясь в полумраке не задеть мебель, мягко ставя войлочные тапки, прошёл к большому окну и медленно, чтобы не звенели кольца, раздвинул шторы:

– Смотри, что я тебе покажу! – затем, нащупав ладонью позади себя деревянную спинку кровати, сел на край. Почувствовал, как внук приподнялся на постели и придвинулся к нему, прижался горячим юным телом к спине, положив ладони на плечи. От проникшей внутрь теплоты по коже побежали волнующие сладкие мурашки. Оба уставились в таинственную темноту за стеклом.

В непроглядной сгустившейся ночи, вдоль едва заметной расплывающейся береговой полосы противоположного берега озера, мерцали далёкие танцующие огни, отбрасывая на чёрную водную гладь светящиеся чешуйчатые пики.

– Это океанские суда и подводные лодки, стоящие у нас на рейде, – загадочным шёпотом произнёс дед.

Фома заворожённо смотрел на призрачное мельтешащее свечение, с душевным восторгом и восхищённым удивлением не веря своим глазам, а затем перевёл непонимающий взгляд на деда, пытаясь разглядеть в темноте выражение его лица:

– Разве по вашему озеру плавают большие корабли? Этого не может быть, дедушка!

– Может, милый… может! – Доброе улыбающееся в полумраке лицо Семёна Петровича повернулось к Фоме, он провёл пальцем по своим густым усам, в глазах отразился загадочный бархатистый блеск. Развернувшись боком, он обхватил большой ладонью худенькое тело мальчика и сильнее прижал к себе, почувствовал, как собственное волнующее томление передалось внуку. – Главное в жизни не то, что есть, а то, что мы видим, что чувствуем, к чему стремимся! И когда я в ночи наблюдаю эту картину, то верю, что снова вернулся из дальнего похода домой в свою родную гавань, где меня всегда ждут и очень любят.

Фома, слегка отстранившись, подозрительно посмотрел на деда. В детских голубых глазах отразился далёкий туманный свет таинственных глубин…

– На поднятие флага-гюйса, ра-авняйсь! Сми-ирно! Флаг поднять! – зычный командный голос окончательно прогнал утреннюю дремоту, навеваемую едва слышимым шорохом листвы и предрассветным мелодичным пением птиц.

Стая серых лесных воробьёв с пугающим треском выпорхнула из ветвей и резко взмыла вверх, растревоженным роем сделав полукруг, растворилась в зелени крон деревьев.

Старая мохнатая овчарка в крытом вольере приподняла большую голову и внимательно посмотрела на своего хозяина через металлическую сетку. Затем встала и, резко отряхнувшись, оглядела лежанку из соломы. Увидев сбитую в сторону войлочную подстилку, поскребла её лапой, расправляя, легла на неё, свернулась клубком, сунув седую морду под пушистый хвост.

Солнце уже позолотило макушки могучих сосен, сгоняя предрассветную прохладу по косогору вниз, где через многочисленные раскидистые лапы елей проглядывало безмятежное озеро, ещё затянутое волнующейся девственной дымкой. Сочная перламутровая синь, медленно расширяясь от центра, освобождала всё пространство воды, сгоняла к берегам вздутое пенистое покрывало тумана.

С этой звучащей в тишине призывной команды начинался каждый летний день в жизни отставного командира подводной лодки капитана второго ранга Семёна Петровича Сомова и его внука, десятилетнего Фомы Будко, проводящего очередные летние каникулы в России, у дедушки в деревне под Петербургом.

Оба стояли, вытянувшись по стойке «смирно», одетые в чёрные трусы и полосатые тельняшки. Матросская бескозырка с надписью по канту «Варяг» была до бровей натянута на голову мальчика, прижимая светлые лохмы волос с длинной чёлкой на глаза. Две чёрные шёлковые ленточки с золотыми буквами, скручиваясь, спадали за спину юнги.

Кряжистый лысый отставник с толстыми волосатыми ногами колесом и густыми рыжими усами, закрученными вверх, нажал на кнопку магнитофона. Развернув мускулистые плечи, выставил в стороны локти. Торжественно, неторопливо стал тянуть за верёвку, идущую вверх по флагштоку. Там на высоте пяти метров, обогнув пластмассовый самодельный ролик, она спускалась, цепляя верхний край военно-морского флага, медленно поднимая его в вышину.

Под звучащий гимн России белый стяг с Андреевским крестом возносился, импульсивно вздрагивая крылом от редких порывов ветра. И поднявшись на самый верх, неожиданно расплескался, точно предупреждая, что маленький импровизированный плац с двумя замершими фигурами вот-вот устремится в бурлящую морскую пучину навстречу бушующим ураганам и свирепым штормам.

Утро опять было прохладным, и Фома как вчера начал дрожать от холода. Но продолжал настырно стоять, изо всех сил крепя себя изнутри грядущей ожидаемой местью. Едва сдерживал накопившееся с приезда возмущение, рвущееся наружу. Ему казалось, что конца не будет этим издевательствам, пока он сам не прекратит их. Летний отдых снова превращался в рабское бесправное существование. Он с ненавистью косился на лысый череп деда и неслышно шептал про себя, едва разжав стянутые холодом губы:

– Ну, погоди же… ненавижу… ненавижу тебя!.. Ненавижу мать! Почему она приехала и отправилась спать в отдельную комнату? А не как раньше? Я мог бы в постели прижаться к ней, и дед не выгнал бы меня в этот раз на зарядку…

Утренний влажный воздух холодил голые ноги мальчика, поднимаясь вверх неприятными колючими мурашками, разрывающими тело на мельчайшие неуправляемые кусочки.

Музыка прекратилась, и Фома, опустив ладонь, сжав кулаки, сутулясь, медленно развернулся, намереваясь тихо покинуть плац, но тут же услышал голос деда с лёгким смешком:

– Эй, турок, команды «вольно» не было! Оставаться в строю! – кончики усов деда надменно вздёрнулись вверх, синие глаза заискрились ехидцей.

Фома резко развернулся и попытался снова вытянуться по стойке «смирно». Вскинул правую ладонь к бескозырке. Холод заставлял тело вздрагивать в унисон колеблющемуся морскому стягу на флагштоке. Пальцы руки, отдававшей честь, упирались в висок, чтобы голова не сильно вихлялась. Крепко сжав зубы, чтобы те не стучали, Фома напрягся, прижав левый кулак к бедру, упираясь локтем в поясницу. Ощущая беззащитность и мучительное унижение, стал укоризненно коситься на дом в надежде, что на крыльце наконец-то появится бабушка Оля. Но там было пусто.

Семён Петрович точно не замечал страданий внука, вытянув руки по швам и задрав подбородок так, что в утренних лучах сверкала его совершенно лысая голова, скомандовал:

– Вольно, турок! Зарядка для согрева! – лихо упал на влажный от росы цемент и стал бодро отжиматься.

Фома с удовольствием энергично замахал руками, разгоняя застывшую кровь, сжимая кулаки, выкидывал их в стороны, точно давая бой опутавшей детское сознание злости.

– Раз-два, раз-два, – считал Сомов, разгибая локти и в очередной раз приподнимая крепкое атлетическое тело. Затем вскочил и стал приседать, вытягивая руки вперёд и грузно подпрыгивая.

Затаённый гнев Фомы моментально прошёл, он с радостью выполнял команды, ощущая гордость за очередное пройденное испытание. Перестал дрожать и, воспользовавшись моментом, медленно развернулся, снова намереваясь незаметно уйти в дом.

– Экипажу приготовиться к купанию! – прозвучал командный голос Сомова. – Можно взять полотенца и трусы для смены.

Внук обречённо вздохнул – опять накатила безысходность. Мгновенно скуксился, понурив голову, поплёлся в сторону бани, где на верёвках сушилось бельё. Повесил бескозырку на крюк, скинул в сторону чёлку с глаз, снял высохшие после вчерашнего купания плавки, переоделся. Закутался в большое махровое полотенце. Стал медленно спускаться по ступеням, направляясь к калитке.

Семён Петрович несколько раз подтянулся на перекладине, поджимая кривые волосатые ноги, а затем убрал магнитофон под навес, глянул на развевающийся флаг. Пальцем провёл под носом, стирая пот над верхней губой, приглаживая усы. На минуту замер. Представил, как в этот момент российские солдаты идут в атаку, освобождая Украину от нацистов. Знакомые подводные лодки, готовые к решительному бою, бороздят нейтральные воды Атлантики и Тихого океана, тайно подбираясь к берегам Европы и Америки. Ракеты с ядерными боеголовками нацелены в самое сердце враждебного Запада. Почувствовал, как душа заполняется горячим ощущением сопричастной гордости и ответственности за страну, поспешил за внуком.