Ну, так-то глава заморского приказа прав. Радзивилл разве что самым восточным, Мстиславский воеводством жертвует. Киевское воеводство в 1569 году Польскому королевству отошло, а Задвинское герцогство в совместном управлении Польши и Литвы находится.

А вот военный союз — это интересно. Войско у Радзивилла довольно сильное да и сам он полководец не из последних. Нужно будет только настоять, чтобы он в свою очередь Катькиного младшенького польским королём признал.

Я усмехнулся — коротко, безрадостно. Это что же, мне теперь этого мясника и убить нельзя? Как бы не нуждался в союзе со мной великий князь литовский, но казни своего посла не заметить, не сможет. Слишком большой урон для репутации. Можно, конечно, Подопригору, отправив Лисовского в обратную дорогу, следом послать. Только справится ли?

Я смерил взглядом чумазую, перекошенную от сдерживаемой ярости физиономию своего ближника и отвернулся.

Нет, не справится. Тут как бы самого Якима хоронить не пришлось.

— Я подумаю над предложением князя, — со вздохом сообщил я. — Ответ будет завтра.

— Ваше величество.

— Что-то ещё? — удивился я.

Судя по всему — да. Во всяком случае, литовский посол, несмотря на явно завершённую аудиенцию, не спешил уходить.

— Я привёз подарок, — заявил Лисовский с лёгкой улыбкой, которая появилась и тут же исчезла.

— Что за подарок? — нахмурился я, пытаясь понять, какую игру затеял этот лис в волчьей шкуре.

— Пусть приведут пленника, что ты видел в моём отряде, — коротко приказал тот Подопригоре.

— Да ты!.. Мне!

— Пусть приведут, — надавил я голосом и Яким, скрипя зубами от ненависти, выскочил из шатра.

Не, точно не справится. Придётся Лисовского как-то по другому к знаменателю приводить.

Подопригора вернулся быстро. И пары минут не прошло как полог шатра откинулся, и двое стремянных втащили внутрь человека. Он был грязным, оборванным, с завязанными за спиной руками и кляпом во рту. Его лицо — бледное, испуганное, показалось смутно знакомым.

— Снимите кляп.

Ратник сорвал узел, и пленник закашлялся, глотая широко раскрытым ртом воздух. Я встал, напрягая память, подошёл ближе, всматриваясь в расширившиеся от ужаса глаза — и вдруг моё сердце пропустило удар.

— Молчанов, — с трудом выдавил я ненавистное слово. — Мишка Молчанов. Свиделись всё-таки!

Пленник побледнел ещё больше и попытался что-то сказать, но только закашлялся, качая головой. Я замотал головой, чувствуя, как начинает ускользать сознание, уступая место рвущемуся на волю бешенству.

Пробудился, всё-таки! Я уже думал, что тот, прежний Фёдор окончательно в небытие канул. Ан нет. Лишь только возможностью отомстить запахло, и он уже тут. А ведь говорили — мягким был человеком, незлобивым.

— Уходите все, — из последних сил сопротивляясь к рвущемуся к власти над телом юноше, прошипел я. — Оставьте меня с ним наедине. Ну!

Что-то в моём голосе было таким, что заставило всех поспешно выскочить из шатра и только Никифор задержался на пару секунд, проверив, надёжно ли связан пленник.

— Государь… царь-батюшка… не я это… меня заставили… я всё расскажу.

— Конечно, расскажешь, Мишка, но только не мне.

И я, перестав противится неизбежному, провалился во тьму.

13 августа 1620 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

Я открыл глаза и долго лежал, не понимая, где нахожусь. Всё было чужим — свет, льющийся сквозь щель неплотно закрытого полога, тяжёлый воздух, пропитанный кислым потом и горькими травами, давящий на глаза матерчатый потолок.

Я попытался встать и не смог. Тело, налившись свинцовой тяжестью, стало неподъёмным, не слушалось, в глазах заклубился туман, грозя снова бросить в пучину беспамятства.

Нет. Так не пойдёт.

Сцепив зубы, поворачиваю голову, утыкаюсь взглядом в широкую лавку, стоящую рядом с кроватью. На белой холстине теснились глиняные бутыли и стеклянные склянки с мутной жидкостью. Рядом стоял медный ковш с водой, пузатый котелок с остывшим отваром и несколько мокрых тряпиц, брошенных в глиняную миску.

Прямо на полу в ногах кровати, сидел Никифор. Глава государевой охраны дремал, тревожно сопя сквозь навалившийся сон. Рядом на полу плошка с остывшей кашей.

Я попытался позвать, но смог лишь слабо прохрипеть что-то маловыразительное.

Никифор вздрогнул, услышав звук. Глаза его распахнулись, и в них мелькнул сначала испуг, а потом — невероятное облегчение. Он вскочил, едва не опрокинув скамейку, наклонился.

— Фёдор Борисович! Неужто очнулся⁈

Я снова захрипел, силясь ответить.

— Сейчас! — Никифор схватил ковш, всё же сбив с лавки пару склянок, осторожно приподняв голову, поднеся край к губам.

Вода принесла облегчение, не только разжав тиски сжимавшие пересохшее горло, но и прояснив сознание.

— Сколько… Сколько я был… в беспамятстве?

— Третьи сутки идут, государь, — ответил Никифор, утирая подбородок тряпицей. — Всё в лихоманке трясся. Митька-лекарь боялся, что не выживешь. Никак это Молчанов, колдун проклятый, перед смертью порчу навёл.

Глава государевой охраны закашлялся, проглотив комок в горле.

Молчанов! Вот оно что! Это же его появление послужило тем триггером, что моего реципиента из небытия возвернуло. И в этот раз настоящий Годунов отжёг, похоже, не по-детски. Всё же в прошлые разы я сознания не терял и на казни очередного убийцы присутствовал. Теперь же, о том, что царевич над последним убийцей матери свершил, не знаю. И, честно говоря, не очень-то и стремлюсь узнать.

Эх, Федя, Федя! А говорили, добрый был юноша, мягкий. Да я тебя уже бояться начинаю! Хорошо, что мой долг теперь сполна выполнен и больше подобных визитов не намечается.

— Что, Фёдор Борисович, поплохело? — по-видимому, что-то углядел в моём лице Никифор. — Так я Митьку сейчас покличу, — ломанулся он к выходу.

— Стой. Да стой ты, окаянный! — всё же выпитое мне на пользу пошло. Вон, уже и кричать получается. — Не нужно покуда никого звать. Набегут, не продохнёшь. А мне в тиши полежать нужно, мысли в порядок привести. И не Митька, а Дмитрий Афанасьевич Овчина, личный государев медик, что московский университет с отличием окончил. Сколько раз тебе говорить можно, орясина?

— Не велика птица, чтобы по отчеству величать, — чуть слышно пробурчал Никифор, но к постели вернулся. — Тогда отвару испей, Фёдор Борисович, — потянулся он к котелку. — Екатерина Петровна сама изготовила.

— Была здесь?

— Была, — спрятал Никифор улыбку в бороде. — Шибко убивалась. Насилу Мить… Дмитрий Афанасьевич выпроводил. Сказывал, что тебе, царь-батюшка, покой нужен. Я даже рынд выставил; у входа в шатёр стоят. Только мы с Овчиной напеременку у твоей кровати, государь, и бдим.

— Видел я, как ты бдишь, — усмехнулся я и тут же остановил вскинувшегося было ближника. — Да ладно тебе, Никифор. Пошутил я. Знаю, что преданней тебя не найти. Лучше расскажи, что за эти три дня произошло. Только о важном толкуй, мне слухи да сказки, что у костра ратники друг другу рассказывают, ни к чему.

— Дык, может Ивана Тарасьевича позвать? — попытался спрыгнуть с темы глава государевой охраны. — Он и знает больше и обсказать потолковее сможет.

— Ага, — кивнул я в ответ. — А следом за Грамотиным половина войска в царский шатёр начнёт ломиться. Думаешь, не углядят, что ты дьяка к мечущемуся в беспамятстве царю зазывать начал? Рассказывай.

— Дык, что рассказывать-то? — замялся Никифор. — Разве что, Ходкевич.

— Что, Ходкевич⁈ — предчувствуя недоброе, нашёл я в себе силы приподняться в кровати. — Да мне что, клещами из тебя слова тянуть⁈ Ну!

— Гетман у Быхова запорожцев наголову разгромил. Сказывают, что кошевой атаман из-под города ели ноги унёс. Это ещё за два дня до нашей битвы с Жолкевским было, — уточнил мой ближник. — А нынче утром гонец весть принёс, что гетман сначала с Могилёва осаду снял, а после воеводу Шеина, что по твоему повелению тяжёлый наряд из Смоленска вёз, разгромил.