— Нельзя отступать, — сжал кулаки Никифор — Вон, прапор на башне стоит, а людишек на стенах почти не видать. Там, поди, не калечных и не осталось вовсе.

— Да нельзя нам в атаку идти! — начал злится Пожарский. — Ни конным, ни пешим нельзя. Быстро мы это поле не перейдём. А идти под пулями да ядрами придётся.

— Мушкеты и у наших стрелков есть, — заметил я.

— Мушкеты есть да пушек нет, — фыркнул в ответ фельдмаршал. — Те, что с собой привезли слабы. Отсюда до шведского строя не добьют, а тащить их по этой грязюке вместе с пехотой, — Пожарский безнадёжно махнул рукой. — А шведы всё это время, не жалея ядер, из пушек быть будут.

— Не жалея, говоришь, — повторил я слова фельдмаршала, расширив глаза. — А что, если две сотни ратников вперёд войска выдвинется, пожалеют на них ядра шведы или нет? Как думаешь, Дмитрий Михайлович?

— Там зачем им туда лезть, государь? — удивился фельдмаршал.

— А если они там на виду у шведов землю копать начнут?

— Зачем их на этакую малость ядра тратить? — засмеялся Никифор. — Разве что поржут!

— Вот и пусть ржут, — кивнул я, мысленно потирая руки. — А ну, покличь сюда Михайлова, Никифор.

Через час шведы, и впрямь, ржали, выкрикивая оскорбления и шутки в сторону обезумивших московитов, вздумавших копать себе могилы на виду у всего войска. Снайперы на сыпавшиеся в их сторону остроты не отвечали, энергично ковыряя влажную землю маленькими лопатками. За их спиной в отдалении выстроились в линию полки лёгкой конницы, изображая готовность нанести удар.

— Не стреляют, вражьи дети, — развеселился Никифор. — И мушкетёры молчат.

— А куда им стрелять, если Михайловы молодцы словно горох вдоль поля рассыпались? — злорадно хмыкнул Пожарский. После озвученного мною плана фельдмаршал значительно повеселел. — Весь смысл залпа из мушкетов в том, что во вражеский строй бьёшь. Ни в того, так в другого попадёшь. Да и далековато там для мушкетного выстрела. А вот для снайперских штуцеров самый раз будет. А из пушек по одинокому ратнику бить, только ядра тратить.

Я усмехнулся, соглашаясь. Снайперы Михайлова занялись рытьём окопов на расстоянии, прилично превышающим уверенный выстрел из мушкетов, сводя возможный урон в случае вражеского залпа фактически к нулю. Да и сам Михайлов, наблюдая за врагом в подзорную трубу, был готов в любой момент отдать приказ своим стрелкам, бросится на землю, чтобы переждать мушкетный залп. К тому же, ещё не знакомые с элементами окопной войны, шведы просто не понимали целей затеянной московитами возни и, не видя в этом опасности, считали хитростью. Этак выстрелишь в этих землекопов, а на тебя, пока ты с разряженным мушкетом стоишь, вражеская конница двинется. В итоге, на один выстрел меньше успеешь сделать.

— Всё, вроде окапались.

Я облегчённо выдохнул. Всё-таки была у меня опаска, что несмотря на незначительность цели и непонимания опасности странного ковыряния вражеских воинов в земле, Густав Адольф заподозрит неладное.

— Сейчас начнётся, — согласился со мной Никифор, замотав головой в предвкушении. — Шведы плотно стоят. Даже с такого расстояния трудно промахнутся.

Первый выстрел разорвал тишину. Он был сухим, далеким, как щелчок кнута, и он прозвучал как предупреждение. Усатый пикинёр, стоявший в первом ряду, внезапно пошатнулся, и его рука взметнулась к груди.

Шведский строй шелохнулся в недоумении. Люди переглядывались, пытаясь понять, что произошло. Кто-то указал на упавшего воина, кто-то переводил взгляд с него на поле в сторону скрывшихся в ямах московитов. Недоумение сменилось лёгкой тревогой.

Последовавший за этим залп, выбил больше сотни человек, безжалостно выдёргивая тут и там воинов из монолитного строя. Небольшая пауза, полная смятения и ругани, и новый залп, выбивший из строя ещё с полсотню ратников.

Паника началась не сразу. Она росла медленно, как вода, заполняющая трюм тонущего корабля. Сначала недоумение, потом тревога, затем страх. Шведы невольно попятились, до боли в пальцах сжимая мушкеты и пики, заворчали, призывая проклятья на головы коварных московитов. Бывалых воинов пугали не потери. В прошлых сражениях они повидали и не такое. Их выбивало из колеи невозможность ответить на вражеские выстрелы, отсутствие цели для их мушкетов.

— Стоять! — прокричал какой-то офицер, срывался голос. — Держать строй!

Рядом с ним упал мушкетёр, и пуля, пробившая тому грудь, оставила на кесаре тёмное, расплывающееся пятно. Офицер на миг замер, глядя на упавшего и, потеряв самообладание, выкрикнул:

— Фитили пали!

Грянувший вскоре залп, окончательно развеселил Пожарского.

— Куда же это они⁈ Ворон бьют? Ого! Уже и из пушек стрелять начали!

Открытый шведами в сторону окопов огонь не произвёл на снайперов никакого впечатления и те продолжали стрелять, методично выкашивая из шведского строя всё новых и новых бойцов.

— Филимонов, — окликнул фельдмаршал одного из ждущих команду вестового. — Скачи в Пудовке, скажи пусть со своими стрелками начинает движение. Сейчас шведы либо сами вперёд пойдут, — пояснил он мне, — и тогда мы их уже в поле встретим, либо в город отступать станут. Долго стоять под огнём, когда тебя безнаказанно расстреливают, никто не сможет.

И, словно услышав слова главнокомандующего, шведским строй дрогнул, сделав шаг вперёд.

21 октября 1620 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Ничего толком не видно.

Я стоял на крыше башни святого Духа и смотрел в сторону города. Стены Риги казались близкими, почти осязаемыми, ведь между замком и городом было чуть больше тридцати метров — ширина наполненного водой обводного рва. Расстояние, на котором промахнуться мог только слепой.

Канониры слепыми не были, вторые сутки вбивая ядра в зияющие проломами стены, круша в труху покрывшийся трещинами камень.

Дым стоял плотно — он уже не уходил даже во время перезарядки орудий, лишь слегка редея. Свежий, сгоревший порох, смешанный с гарью от горящих домов, висел над городом, как тяжёлое одеяло. Казалось, сама земля пропиталась этим запахом, и он въедался в одежду, в кожу, в лёгкие, заставляя кашлять даже пушкарей.

— Да как тут разглядишь, царь-батюшка? — стараясь перекричать очередной залп, проорал мне в ухо Гаврила Мизинец. — Сам же видишь, что творится? Ни мы им продыху не даём, ни шведы ядер не жалеют.

— Будто в аду каком, — согласился с артиллерийским генералом Никифор. — И как только Подопригора тут двадцать дён продержался?

— Как-то продержался, — я вновь приложил к глазу окуляр подзорной трубы, всё же надеясь хоть что-то рассмотреть. — Яким, когда нужно, может рогом упереться. За что и терплю, несмотря на все его выкрутасы. Сам же видел, что от его отряда к нашему приходу осталось?

Никифор покачал головой, по-видимому, вспоминая события двухдневной давности.

Заставив шведов покинуть занятые позиции и перейти в атаку, мы в тот день фактически решили исход боя. Теперь уже им приходилось, увязая в непролазной грязи, лезть под пули снайперов, а затем, выбив отряд Михайлова с занятых им позиций, вступить в бой с расположившимися на флангах стрелковыми полками Степана Пудовки. Попав под перекрёстный огонь мушкетов и фузей и одновременную атаку конницы, шведы дрогнули, начав отступать к стенам города.

И всё же победа досталась немалой ценой. Даже зажатые в трёх сторон на раскисшем поле, наёмники удержали строй, успев дать пару залпов по ползущим к ним кирасирам, а после продолжили отстреливаться под прикрытием ощетинившихся пиками пекинеров.

В общем, поле битвы осталось за нами, но большая часть шведской армии смогла отступить к Риге, сохранив боеспособность. Поэтому главным итогом победы стала деблокада Рижского замка с остатками засевшего там отряда Подопригоры. Именно остатками. Из тысячи ратников пришедших в город с Якимом, в живых к нашему появлению осталось не более сотни.