— Рогатки рубят! Держать проход!

Стрелец, стоявший ближе прочих к месту прорыва, попытался достать наступающего гайдука примкнутым к мушкету багинетом, но тот увернулся и в развороте всадил клевцом прямо под ключицу и тут же, не задерживаясь, рванул оружие на себя, замахнувшись на следующего. И осел, схватившись за простреленную грудь.

Я замер, до боли сжав в руках конскую уздечку, не замечая текущей по подбородку крови из прокушенной губы. Вот он, знаменитый турецкий натиск уже который век державший в страхе всю Европу. А я ещё, дурак, обрадовался, что Мурад-паша, приняв предложенные ему правила грядущего сражения, сам на себя роль атакующего примерил.

И что в итоге? Сейчас отступившие сипахи перегруппируются и в образовавшийся пролом ворвутся. И всё. Нет у меня больше правого фланга! Одни лоскуты останутся.

— Труби гетману, — князь Скопин-Шуйский, в отличие от меня, был на удивление спокоен. — Вот теперь ему самое время ударить.

Но передавать сигнал к атаке Вишневецкому не понадобилась. Польский магнат действовал в этот раз на редкость хладнокровно. Дав части гайдуков увязнуть в кровавой свалке за рогатками, он бросил в бой весь свой шеститысячный отряд, обойдя сражающихся по самому краю болота и ударил по не успевшим до конца перестроится сипахам, попутно втоптав в снег задние ряды гайдуков.

Удар пришёлся туркам во фланг, в тот самый миг, когда они разворачивались коней к наметившемуся пролому и этот разворот, начатый, но не законченный, стал для них гибельным: всадники, ещё не успевшие собраться в единый кулак, оказались втянуты в беспорядочную рубку в которой существенно уступали полякам.

— Не успеют, — Никифор, впервые на моей памяти, грязно выругался, зло зыркая в сторону набирающей ход второй линии тяжёлой турецкой конницы. — Порубят всех нехристи!

— Не успеют, — подтвердил его слава фельдмаршал. — Труби. Пусть отходят на запасной рубеж, — мотнул он головой трубачу. — Лишь бы Вишневецкий сечей не увлёкся, — добавил князь вполголоса. — Задержится — сомнут.

Над полем прозвучали короткие, резкие, повторяющиеся сигналы и пехотный строй попятился, продолжая забрасывать гайдуков гранатами. Следом, в бок бросившимся было следом трансильванцам жахнули картечью две пушки, выставленные чуть в стороне от сражавшихся специально для такого случая. А затем в спину заметавшимся гайдукам, через разобранный ими же пролом, ударила отступающая польская конница, круша копытами остатки выживших.

— Вот теперь хорошо, — выдохнул было я и вновь, прикусил губу, глядя на несущуюся во весь опор вторую волну сипахов.

Сражение было в самом разгаре.

17 января 1621 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Упорные какие. Их всего чуть больше тысячи осталось, а всё лезут.

— А куда им деваться? — не согласился с Никифором Грамотин, наблюдая за разбирающими рогатки гайдуками. — Наверняка им османы пригрозили, всех, кто побежит, там же и порубить. Вон их сколько окаянных собралось. Ждут.

Ждут. Иного им, пока, не дано.

Удар второй волны сипахов своей цели не достиг. Вишневецкий со своей конницей и два стрелковых полка генерала Пудовки, успели ретироваться перед самым носом накатывающей на них конницы и укрыться за вторым рубежом обороны, созданным из небольшого рва и всё тех же, сцепленных друг с другом цепями рогаток. Бросаться им вслед через узкое горлышко не до конца разобранного пролома, потеряв напор и скорость, под прицельным огнём мушкетов и пушек, было форменным безумием. Вот и наступила в сражении небольшая пауза. Сипахи, вновь перейдя на шаг и включив в свой строй остатки первой линии, неспешно двигались вперёд, готовые в любой момент вновь бросить коней вскачь, а остатки гайдуков, неся чудовищные потери под градом пуль и картечи, спешно доламывали укрепления первого рубежа, расчищая османской коннице пространство для полноценного удара.

Временно стих бой и на левом фланге, где татарские отряды, начав нести ощутимые потери от выдвинувшихся на боевые позиции снайперов, тоже откатились назад, осыпав напоследок пехотинцев градом стрел и теперь, убравшись на безопасное расстояние, перегруппировывались, явно готовясь к ещё одной атаке.

— Вот разломают до конца рогатки и снова на правый фланг навалятся, — непроизвольно потрогал я пальцем прокушенную губу. — А там от стрелков едва половина осталась. Может из центра к ним в помощь хотя бы один из полков передвинем, а, Михаил Васильевич? — оглянулся я на фельдмаршала. — Татарву они и так сдержат.

— А если третья волна в центр ударит? — не согласился со мной тот, кивнул в сторону ещё одного, более многочисленного отряда османской конницы. — Пусть как стояли, так и стоят, — припечатал он.

— Ты фельдмаршал. Тебе видней, — не стал спорить я, решив не настаивать на своём мнении.

Раз уж поставил Скопина-Шуйского во главе армии, так пусть и командует. Он в этом явно лучше разбирается. А если я буду постоянно его решения оспаривать, ничего хорошего из этого не получится. Мне тут ещё одного Аустерлица не хватало. Не в этот раз!

Между тем гайдуки практически полностью разобрали остатки рогаток и наверняка мысленно кляня своих турецких союзников и князя Габора Бетлена приведшего их сюда на смерть, опрометью бросились в сторону болота, стремясь уйти с пути вновь начавшего набирать ход конного тарана. И тут же, словно по сигналу, на левый фланг и центр навалились татары, снова начав свой смертельный круговорот. Хотя, почему «словно»? Мурад-паша без сомнения тоже следил за ходом развернувшейся на поле битвы, своевременно посылая в бой отряды.

— Выстоят? — оглянулся я на Скопина-Шуйского.

— Должны выстоять, — невозмутимо пожал плечами тот. — Нет у меня сейчас для Вишневецкого подмоги. Пока эти не ударят, — он снова выразительно мотнул головой в сторону третьей, самой многочисленной линии сипахов. — Нет.

Я тяжело вздохнул, с болью смотря на потрёпанную, сильно поредевшую линию стрелков, изготовившихся к бою. Не так я представлял себе эту битву с турецким волком. Думал, что проще будет.

Турецкая конница, набрав ход, пошла напрямик, сквозь сплошное месиво из обломанных кольев, брошенных аркебуз и тел, лежавших вперемешку так тесно, что не всегда можно было понять, где гайдук, а где русский или поляк, полёгший, обороняя пролом. Прошла, втаптывая копытами всё это в кровавое месиво из подтаявшего снега и крови, вырвалась на свободное пространство длиной всего в полсотни метров, рванула во весь опор к уже близкому строю изготовившихся к стрельбе стрелков.

Мушкетный залп ударил в переднюю линию сипахов почти в упор, выкосив из железной лавины больше сотни всадников, но османов было слишком много, чтобы этим залпом можно было хотя бы поколебать их строй. Следом одна за другой грохнуло несколько пушек, щедро нашпиговав атакующих картечью, но и это не остановило натиск тяжёлой конницы, рвущейся вперёд. Их натиск остановили всё те же рогатки, заставив вздыбить разгорячённых коней.

Пространство перед вторым рубежом теперь было забито сипахами вплотную — задние напирали на передних, не давая тем отступить, даже если бы кто-то и захотел, и вся эта масса всадников превратилась в единую, плотно сбитую толпу, где каждый бился уже не строем, а сам за себя, на расстоянии вытянутой руки от врага.

— Получи, сын шайтана! — крикнул один из турок, разряжая пистоль прямо в лицо ближайшему стрелку, и тот упал, не успев даже вскинуть мушкет.

Другие, у кого пистолеты уже были расстреляны, действовали луком — стреляя почти в упор, через промежутки между кольями, туда, где пехотный строй смыкался плотнее всего, и на таком расстоянии редкая стрела уходила мимо.

— Ховайся за щит, Гришка! — крикнул кто-то, но было поздно; стрела вошла точно в горло, и Гришка молча осел, захлебнувшись собственной кровью прежде, чем успел издать хотя бы звук.

Третьи, самые упорные, спешивались и брались за боевые топоры — буздыганы, рубя по кольям и верёвкам, как раньше это делали гайдуки.