— Он предан нашей семье, так как женат на твоей сестре. И он помог тебе в своё время, Мехмед.

— Он стал противиться великому походу на Запад!

— Вот как, — лёгкая усмешка тронула губы женщины. — И что он говорит?

— Он говорит, что дороги к Венеции лежат через горы и труднопроходимы, что мы не сможет протащить по ним пушки и повозки с продовольствием, что, даже если прорвёмся к городу, то он располагается на островах, а мы не сможет построить даже плоты. — Мехмед резко обернулся от фонтана. Лицо его исказила гримаса раздражения, пальцы сами собой сжались в кулак. — Зачем тогда мы готовились к походу, матушка? Зачем собирали огромную армию на Балканах? Зачем отдали Крым? Зачем⁈ И почему мне об этом никто не рассказал раньше⁈

Кёсем не спешила с ответом, давая сыну время, чтобы справится с гневом. Она взяла с подноса виноградную гроздь, отщипнула ягоду, бросила в рот сочную, прохладную мякоть и, не спеша, прожевала.

— Потому, что все теперь ждут нашего похода на Венецию. Папа, дож, император, царь Москова. А мы ударим там, где нас не ждут. Там, где победить будет гораздо легче.

— Лёгкая победа? — молодой султан подошёл к столу, взял чашу с шербетом, осушил её одним глотком и с силой поставил обратно. На губах остался приторно-сладкий привкус, и он раздражённо слизнул его, словно пытаясь смыть. — Мне нужна не лёгкая победа, а великая! Иначе мне не простят потери Крыма. Хотя, — юноша сузил глаза, подозрительно уставившись на мать. — Может, ты этого и добиваешься? Свергнут меня, на престол сядет кто-то из моих малолетних братьев. А править, пока они растут, будешь ты!

Кёсем побледнела так, что даже её смуглая кожа стала пепельной. Стиснув зубы, она удержала в себе рвущийся наружу резкий ответ, опустила руки, сжав их в замок перед собой.

— Ты знаешь, что это не так, сын мой. Твоим языком говорит гнев. Что же касается великой победы, то выгнать императора из его дворца в Вене, будет не менее знаменитым деянием, чем навестить папу в Риме. Тем более, что до Рима ты бы всё равно не дошёл.

— Но как же наш договор с царём Фёдором? — растерялся Мехмед.

— А ты думаешь, он не знал, что тебя ждёт под Венецией, мой лев? — усмехнулась валиде-султан, облегчённо выдыхая. — Царь знал, что ты юн и не искушён в интригах и хотел обмануть тебя. Но пока рядом стоит твоя мать и мудрый великий визирь, этому не бывать.

— Значит, мы будем воевать с императором?

— Нет, — покачала головой Кёсем-султан. — Мы собирались воевать с императором. Но теперь, когда весь Север горит в огне войны, мы ударим именно туда. Мы возьмём столицу польского короля, Варшаву, уничтожим логово запорожцев, наказав их за дерзкие набеги на наши земли, мы выйдем к Балтийскому морю, расколов христианский мир на две части, — лицо матери султана скривилось в хищной улыбке. — Мы сделаем именно то, чего так хотел избежать царь Фёдор, пытаясь отправить тебя в гибельный поход. Мы ударим ему в спину.

10 октября 1620 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Густав, — я замер на пороге, не узнавая в этом измождённом человеке былого повесу и кутилу.

Он был всегда жизнерадостен и бодр, постоянно фонтанируя идеями, каждая из которых была безумнее другой. Он пил так, что за ним не поспевали даже поляки. Он любил женщин с той ненасытной страстью, которая не знает усталости. Он любил жить…

Теперь от былого осталась только тень.

Передо мной в кресле у камина сидел тридцатилетний старик. Его кожа была бледной, почти прозрачной, натянутой на острые скулы, словно пергамент на старых книгах. Глаза, когда-то дерзкие, с вечной безуминкой, теперь смотрели в никуда, мутные и пустые, как окна заброшенного дома, а жажда жизни, которая когда-то горела в нём ярким пламенем, теперь едва тлела, как уголёк в остывающем костре, готовый вот-вот погаснуть.

Он даже не поднял головы, когда я вошёл. Его руки, когда-то сильные, умеющие держать шпагу и бокал, теперь лежали на коленях, поверх шерстяного пледа, как беспомощные птицы.

Я стоял на пороге, и мне казалось, что я смотрю на призрака человека, которого когда-то знал.

— Они что, тебя там пытали? — выдавил я через силу, не дождавшись ответа. Мысль, что курфюрст мог отдать раненого шведа в руки палача, неожиданно отозвалась мучительной болью в душе, всколыхнув в ней что-то тёмное. — Неужели, Фридрих Пфальцский забыл, что ты король?

— Нет, брат мой, — Густав медленно поднял голову. — Я ведь ещё могу называть тебя братом, царь Фёдор? — в голове шведа проскользнула крупица иронии. — Я же, пока ещё, король. Ко-ро-ль, — протянул он тягуче, словно пробуя на вкус это слово. — К величию привыкаешь. Но император довольно доходчиво объяснил, что удержать польскую корону на голове я больше не смогу.

— Фердинанд приезжал в Прагу?

— Он беседовал с Густавом перед его отъездом, — ответила вместо мужа Елизавета.

Я тряхнул головой, сбрасывая с себя наваждение, и мир раздвинул свои рамки, перестав вмещать в себя лишь нас с польским королём, позволив наконец оглядеться.

Кабинет вольмарского старосты не отличался богатством обстановки.

Свет сюда проникал скупо, через узкие стрельчатые окна с мутными, в свинцовых переплётах, стёклами. На стенах, скрытых за дубовыми панелями, висели старые гобелены с выцветшими сценами охоты и битв, и их краски, когда-то яркие, слились теперь в единую, серо-зелёную гамму.

Вдоль стен тянулись книжные шкафы — массивные, под потолок, с рядами фолиантов, чьи корешки, потёртые от времени, хранили в себе тайны прошлых веков. Запах сухой кожи, старой бумаги и воска витал в воздухе, смешиваясь с ароматом травяного отвара, что остывал в глиняной чашке на отдельном столике у камина.

Посреди комнаты стоял стол — огромный, из чёрного дуба, с тёмной, глубоко полированной поверхностью, в которой отражались свечи, горевшие в медных подсвечниках.

У камина, где догорали поленья, тихо шипя и выбрасывая последние снопы искр, стояли два кресла — тяжёлые, с высокими спинками, оббитые выцветшим зелёным бархатом, который когда-то был изумрудным, а теперь походил на мох, разросшийся на старых камнях.

В одном из них сидел Густав, в другом королева, а чуть правее в своём неизменном камзоле из синего бархата у окна стоял барон Станислав фон Траутмансдорф. Австрийский посланник с явным интересом наблюдал за нашей встречей, наверняка делая для себя какие-то выводы.

— Его императорское высочество, — высокопарно заявил он, заметив сой взгляд, — твёрдо обещал свою поддержку королевичу Карлу в случае добровольного отречения его величества от короны.

Знаем мы цену этой поддержки. Высоковата она. Хотя, Густав, вполне возможно, при личной встрече мог императору что-то пообещать. Ну, и ладно. Я по чужим кредитам платить не собираюсь. Я вообще в должниках ходить не люблю.

— Его величество, царь Фёдор Борисович, своей стороны тоже готов оказать такую поддержку, — вылез из-за моей спины Грамотин.

Я мысленно хмыкнул, косясь в сторону барона. Вон как сразу посмурнел. А всё по тому, что хитрый дьяк этот фразой сразу меня на одну доску с Фердинандом поставил, убрав из ранга просителей. В самом деле, почему я должен хоть чем-то за императорскую поддержку платить? Мне королевич Карл не сын, ни брат, и даже не племянник. Наоборот, моя поддержка его притязаний на трон, ничуть не меньше стоит.

— И моя поддержка стоит гораздо больше, — не терпящем возражения голосом заявил я, — так как зиждется на силе войска, что находится здесь у меня под рукой.

— Вне всякого сомнения, ваше величество, — неожиданно с готовностью согласился фон Траутмансдорф. — Я слышал, вы, наконец-то, взяли Ревель, ваше величество? Большая победа, учитывая, как сильно укреплён этот город. Победа, которая прогремит на всю Европу, — чуть склонил он голову, отдавая должное, — и уязвит вашего противника, шведского короля. Можно не сомневаться, что он попытается ответить чем-то подобным. Вам же уже известно, что Густав Адольф, отступив от Гданьска, стоит под Ригой?