Внизу — три подписи и одна печать.

Подпись Арсения — пьяная, заваленная.

Подпись «уполномоченного представителя Шуйский Капитал» — какой-то Соколов А.В., с разборчивым автографом.

И — синяя круглая печать.

«Нотариус города Москвы».

Подпись: «И. С. Голицын».

Я медленно откинулся в кресле.

Закрыл глаза.

Из прошлой жизни я знал, что договора займа с обращением взыскания во внесудебном порядке и обязательно заверяется нотариально. По закону это обязательная процедура. И нотариус, ставящий печать, обязан быть нейтральной стороной. Не аффилированной ни с кредитором, ни с заёмщиком.

Иван Сергеевич Голицын был аффилирован с Шуйскими как минимум с 2015 года.

Минимум.

Я открыл глаза. Снова посмотрел на восьмой лист. Перечитал отцовскую строку: «Через него идут сделки».

Сделки.

Множественное число.

Я легко зашёл в Реестр нотариальной палаты Москвы так как он публичный и открытый, любой может это проверить. Вбил в поиск: «Голицын Иван Сергеевич». Реестр выдал: что он является нотариусом с 2013 года, контора расположенна на Малой Бронной и что нотариус он действующий.

Хорошо. Идём дальше.

Я зашёл в Росреестр в публичная база сделок с недвижимостью. Поиск по фамилии нотариуса не срабатывал, нужно было знать конкретные сделки. Но у меня было кое-что лучше — у меня была чужая память, в которой за десять лет с лишним я научился искать иголки в стогах не по фамилиям, а по моделям.

Модель тут была простая: если Голицын годами заверяет сделки между Шуйскими и их жертвами по одной и той же схеме (договор займа с залогом недвижимости, обращение взыскания во внесудебном порядке) — должна быть статистика. И эту статистику можно вытащить через картотеку дел Мосгорсуда, в которой публикуются все апелляции по обращению взыскания.

Я зашёл в картотеку Мосгорсуда.

Стал искать.

Фильтр: «обращение взыскания на предмет залога, внесудебная исполнительная надпись», период 2018–2026, истец — ООО «Шуйский Капитал».

Поиск выдал двадцать два дела.

Я открыл первое. Прочитал шапку. Нашёл нотариуса.

Голицын.

Второе.

Голицын.

Третье. Четвёртое. Пятое.

Голицын. Голицын. Голицын.

Я просмотрел все двадцать два. Голицын фигурировал во всех двадцати двух. В девятнадцати делах из двадцати двух обращение взыскания было оспорено должником, но оставлено в силе, потому что должник не успел подать апелляцию в срок или потому что должник в момент обращения был не в состоянии защищаться — болен, не получил уведомление, или, как Арсений, в коме.

Девятнадцать обращений взыскания, проведённых одним нотариусом, в пользу одного кредитора, за восемь лет.

И это уже не статистика, это чёткий паттерн и это статья 202 Уголовного кодекса — «Злоупотребление полномочиями частными нотариусами». Это лишение нотариальной лицензии. Это уголовное преследование.

И что важнее это рычаг которым можно перевернуть нотариуса Голицына.

Я открыл вторую вкладку браузера.

Зашёл на сайт Федеральной нотариальной палаты — в раздел «Этический комитет». Прочитал процедуру подачи жалобы. Сложно. Долго. Бюрократически. Не подходит.

Закрыл, открыл следующую вкладку.

Сайт Следственного комитета РФ. Раздел «Обращения граждан». Тоже сложно, тоже долго, но сработает особенно если обращение оформлено грамотно, с приложением доказательной базы.

Закрыл, открыл ещё раз.

Сайт «Новой газеты». Раздел «Прислать материал».

Подумал и закрыл.

Открыл ещё «Незыгарь», Telegram-канал. Контакт автора.

Подумал дольше, закрыл.

Я понял одну вещь.

Я понял её прямо сейчас, в кабинете отца, в час ночи, при свете настольной лампы и эта понятая мне вещь была настолько простая, что я не сразу поверил, что она настолько простая.

Я не должен жаловаться на Голицына никуда.

Я должен показать Голицыну, что могу пожаловаться, и это совсем другое.

Жалоба — это конец игры. Я подаю в Следственный комитет, разворачивается проверка, через полгода Голицын лишается лицензии, через год — может быть, садится. Шуйские теряют схему. Но в эти полгода-год я остаюсь без особняка, потому что апелляции у меня нет, обращение взыскания идёт по плану, Шуйские забирают дом, потом откатывают аренду Тверской земли. Победа достанется кому-то лет через десять, мне она уже не пригодится.

Угроза пожаловаться — это хороший инструмент, тем более когда все факты нарушения собраны и оформлены правильно.

Я прихожу к Голицыну и кладу перед ним материалы. Двадцать два дела. Восьмой лист отцовской папки. Скриншоты из картотеки Мосгорсуда. Анализ паттерна. И говорю: либо ты — прямо сегодня — обнуляешь нотариальную исполнительную надпись по моему делу как ошибочную, по основанию «технического сбоя при идентификации заёмщика», и подписываешь акт о том, что договор займа от 12 февраля является спорным и подлежит судебному, а не внесудебному рассмотрению, — либо все эти материалы завтра утром лежат у следователя.

Голицын обнуляет надпись. Это ноль секунд работы для нотариуса. Кнопка в реестре.

Шуйские теряют главное — внесудебный механизм. Им остаётся идти через суд. Суд — это не два месяца, как через нотариуса, а год-полтора. У меня появляется время. Большое время. Целая жизнь.

А Голицын — Голицын остаётся работать. Он лишь обнулил одну надпись. Это законно, нотариус может отменить надпись, если выявлены новые обстоятельства. Голицыну не нужно никого сдавать, не нужно признаваться в схеме, не нужно лишаться лицензии. Ему нужно нажать кнопку и забыть.

Он, конечно, доложит Шуйским сразу же. Шуйские поймут, что я их знаю. Это плохо.

Но это уже было. После «аудитора», про которого я сболтнул Лопухину, Шуйские тогда сразу начали меня изучать. Я этим не могу управлять, я могу это только использовать.

Если я покажу Шуйским, что знаю про Голицына, — я сделаю ход, на который у них нет немедленного ответа.

Они не могут устранить Голицына так как Голицын их главный нотариус по всей Москве, на нём построена вся их мошенническая схема. Замена его займёт год минимум.

Они не могут устранить меня — потому что я земля. Если меня убрать, земля переходит к Лизе, а от Лизы к матери, и нужно начинать с нуля.

Им остаётся одно — пойти на переговоры.

Со мной. По земле. По дому. По всему.

И это будет уже мой стол. Не их.

Я медленно открыл первый ящик стола отца.

В ящике лежали ручки, скрепки, бумага. И блокнот в кожаной обложке — старый, потёртый, с закладкой между страниц.

Я достал блокнот. Открыл наугад.

Записи отца. По делу. По работе.

Договор должен быть таким, чтобы вторая сторона его подписала. Подписала добровольно, без принуждения, сама. Иначе договор не работает. Принуждение это самообман.

Шуйские всегда ведут свою игру через нотариусов и юристов. В этом их сильное место, и в тоже время их слабое место. Сильное, потому что по бумагам всё идёт гладко. Слабое, потому что все бумаги остаются.

Если у тебя есть бумаги, то у тебя есть всё. Если у тебя нет бумаг, то у тебя нет ничего, даже если ты прав.

Аудит — это самая полезная профессия в этом мире. Жаль, что я не понял этого вовремя.

Я закрыл блокнот и ещё долго сидел и всё обдумывал.

Эту запись отец сделал, не зная меня. Я появился у Воронцовых только два месяца назад очнувшись после комы. До этого я был кто-то другой. Эту запись отец оставил за себя. Не за меня. И всё-таки она была направлена в мою сторону.

«Аудит — это самая полезная профессия. Жаль, что я не понял этого вовремя.»

Отец понял, но было уже слишком поздно.

Земля услышала позже. Услышала через меня.

Я работал всю ночь до утра и подготовил следующие материалы: