Я уже взялся за ручку двери, когда взгляд зацепился за машину.

Тёмная «Ауди» стояла через дорогу, метрах в тридцати, у соседнего дома. Ничего особенного, в центре таких сотни, — кроме того, что эту я сегодня уже видел. Утром, на Покровке, наискосок от подъезда Корнеевой. Я тогда не приглядывался, просто скользнул глазами, но номер зацепился сам: семь-семь-один, регион девяносто девять. Бухгалтерская память хватает цифры без спроса, как кошка Прецедент хватает бумажки со стола.

Номер совпадал. Утром эта машина стояла у моего адвоката, вечером — у моего дома, а между ними были Старосадский переулок и Салтыков.

«Совпадений не бывает, — сказал сегодня человек с горячими руками. — Не в нашем мире».

Я открыл дверь. Бергамот, тишина.

— Барин, — донеслось из кухни. — Обед. Щи стынут.

— Иду, — отозвался я.

Но сначала прошёл в тёмную гостиную и отодвинул край шторы. «Ауди» стояла на прежнем месте, с погашенными фарами и заглушенным мотором, и пока я смотрел, за лобовым стеклом на секунду вспыхнул и погас маленький оранжевый огонёк — водитель прикурил.

Он никуда не торопился.

Он ждал.

На следующее утро я всё же позвонил Нине Павловне, хотя перед этим долго не мог решиться: просто сидел в отцовском кабинете, глядя на листок с номером, и пытался подобрать слова. С Кравцовым, Голицыным и Салтыковым я точно знал, как вести беседу, ведь мы принадлежали к одному миру и говорили на одном языке. А вот что сказать обычной учительнице из Медведково, у которой Шуйские отняли единственную квартиру, я не представлял. Наверное, потому, что она жила в реальности, где не существовало древних родов, магического дара и Уложения, зато были ипотека, скромная пенсия и герань на подоконнике.

Я набрал её номер в десять утра, и, когда после долгих гудков уже собирался сбросить вызов, мне наконец-то ответили.

— Алло? — раздался тихий, предельно осторожный голос, каким обычно отвечают люди, не ждущие ничего хорошего и боящиеся звонков от коллекторов или из банка.

— Нина Павловна?

— Да. А с кем я говорю?

— Меня зовут Арсений Воронцов, ваш номер мне дала адвокат Марина Вадимовна Корнеева.

После довольно долгой паузы она задумчиво повторила:

— Марина Вадимовна… Да, я её помню, очень хорошая женщина. А вы, простите, по какому делу звоните?

Я тяжело вздохнул и постарался объяснить как можно мягче:

— Нина Павловна, у меня точно такая же проблема, с которой столкнулись вы: «Шуйский Капитал», тот же нотариус и абсолютно та же схема. Разница лишь в том, что у вас отняли квартиру, а у меня пытаются забрать дом. Если позволите, я бы очень хотел поговорить с вами лично.

В повисшей тишине было отчётливо слышно, как на том конце провода громко тикают старые настенные часы с маятником.

— Приезжайте, — наконец согласилась она. — Только лучше завтра, в субботу, когда у меня не будет уроков. Буду ждать вас часам к одиннадцати, записывайте адрес.

Она продиктовала адрес на Полярной улице в Медведково — это было примерно в полутора часах езды на метро от Колпачного переулка.

— Спасибо вам, Нина Павловна, — искренне поблагодарил я.

— Да пока не за что, молодой человек, — помедлив, ответила она. — Только учтите сразу: я уже ни на что не влияю. Квартиру я отдала, дело давно закрыто, так что если вы ищете помощи, то я ничем не смогу быть полезна.

— Я приеду не за помощью, а просто поговорить.

— Ну, если только поговорить, тогда приезжайте. Чай найдётся, да и пирожков с капустой напеку — мне всё равно по субботам печь привычно.

— Буду очень рад.

— Ну и ладно, жду, — просто ответила она и повесила трубку.

Отложив телефон на стол, я долго смотрел на листок с её фамилией — Горчакова. Минувшей ночью, вернувшись от Салтыкова, я так и не смог уснуть: раз за разом перечитывал и внимательно изучал «Уложение», пока не добрался до приложения с длинным, составленным в алфавитном порядке списком родов. Там указывались их стихии и статусы на момент написания документа, и на букву «Г» значилось восемь фамилий. Третьими в этом перечне шли Горчаковы: стихия Воды, малый род, статус — действующий.

Горчаковы были водным родом — пусть и небольшим, лишённым серьёзного политического влияния, но на тот момент вполне активным. Что именно произошло с ними за прошедшие двести лет, оставалось загадкой. Возможно, они угасли или постепенно утратили дар, бесследно растворившись в обычном мире и забыв о своих корнях. Пятидесятишестилетняя учительница из Медведково с геранью на подоконнике — могло ли это оказаться простым совпадением? Как справедливо заметил Салтыков, совпадений в нашем мире не бывает.

Утром в субботу я отправился в Медведково. Добравшись до «Бабушкинской» и проехав три остановки на автобусе, я ещё минут семь шёл пешком сквозь дворы одинаковых пятиэтажек, мимо сетевого супермаркета и детской площадки, где, несмотря на ощутимый холод, двое мальчишек увлечённо гоняли мяч. Конец октября давал о себе знать голыми ветвями деревьев, низким серым небом и густым запахом прелых листьев, витавшим в воздухе. Сама Полярная улица оказалась длинной и до одури скучной, а нужный мне дом представлял собой стандартную панельную хрущёвку с балконами, плотно заставленными старыми лыжами, санками и велосипедами.

Поднявшись по ступеням третьего подъезда на нужный этаж, я остановился перед старой, обитой потрёпанным дерматином деревянной дверью, которую украшали полированные латунные цифры «47». На мой звонок из-за двери тут же отозвался знакомый голос:

— Кто там?

— Это Арсений Воронцов, мы договаривались встретиться вчера, — ответил я, и после щелчка замка дверь медленно отворилась.

Нина Павловна оказалась не столько низкого роста — около метра шестидесяти пяти, — сколько по-настоящему хрупкой и незаметной, из той породы людей, что стараются не занимать лишнего места ни в пространстве, ни в чужом внимании. Худощавая, с аккуратным пучком гладких седых волос и мягким, усыпанным мелкими морщинками лицом, она смотрела на меня глазами, которые когда-то наверняка светились яркостью, но теперь стали просто глубоко спокойными. Одета хозяйка была в светлый домашний халат в цветочек, а на ногах красовались уютные тапочки, явно связанные ею самой крючком.

— Проходите, пожалуйста, и разувайтесь. Вы уж простите, у меня тут немного не прибрано, — извинилась она.

На самом же деле в крошечной, метра на два, прихожей царила идеальная чистота. Мой взгляд невольно зацепился за вешалку, где рядом с женским висело старое тёмно-серое мужское пальто с потёртыми обшлагами. Она так и не смогла заставить себя убрать вещи покойного мужа.

Типовая двушка-распашонка дышала уютом и памятью: со стен смотрели свадебные кадры и семейные снимки на фоне моря, а на холодильнике висела фотография улыбающегося мужа с удочкой на рыбалке — Корнеева не обманула. На каждом подоконнике густо зеленели ухоженные пышные кусты герани — красной, белой и розовой. И хотя из-за разросшихся деревьев за окном в квартире всегда не хватало света, цветы обильно и ярко цвели.

— Проходите на кухню, присаживайтесь, чайник как раз вскипел, — пригласила Нина Павловна.

На стандартной шестиметровой кухне, где с трудом умещались плита, холодильник и небольшой столик, нас уже ждали заварочный чайник, две чашки, одна из которых гордо гласила «Лучшей учительнице», и тарелка со свежеиспечёнными румяными пирожками, заботливо приготовленными специально к моему приходу.

Откусив пухлый пирожок с тонкой хрустящей корочкой и начинкой из тушёной капусты с луком и щепоткой сахара — как издревле делали в деревнях, — я буквально замер. Пожалуй, это была самая вкусная выпечка из всех, что я пробовал в обеих своих жизнях. И дело было вовсе не в секретном рецепте, а в том невероятном душевном тепле и отношении к тесту, которые невозможно купить ни за какие деньги ни в одной пекарне мира.

— Потрясающе вкусно, — искренне признался я.