Первый лист, обзор всех двадцати двух дел, где Голицын фигурировал нотариусом в схемах Шуйских. С номерами дел, датами, суммами, исходом. Таблица.

Второй лист, анализ моего конкретного договора. Несоблюдение пункта 5.3 (отсутствие письменного подтверждения должника о получении уведомления), плюс факт нахождения должника в коме на момент якобы доставки уведомлений, плюс свидетельства медицинского персонала о невозможности подписания каких-либо документов.

Третий лист, выдержка из Уголовного кодекса, статья 202, с моими подчёркиваниями.

Четвёртый лист, образец заявления в Следственный комитет. Заполненный. С моей подписью. С завтрашней датой.

Заявление я никуда не собирался отправлять. Это был лишь реквизит для обоснования моих возможностей. Но реквизит должен был выглядеть готовым к отправке.

Я сложил всё в простую серую папку и положил папку на угол стола.

Посмотрел на часы. На часах было уже пять утра.

Через три часа Никифор Палыч выйдет, начнёт греть воду на чай. Через четыре часа я выйду из дома, возьму такси и поеду на Малую Бронную. К нотариусу Голицыну, на утренний приём, который у него проходил обычно без записи.

Я выключил настольную лампу.

Но из-за стола не встал — ещё минут пять сидел в темноте.

И думал не о Голицыне, я думал об отце.

Думал, как он, наверное, сидел вот так же в этом кресле много раз в эти же часы — два, три, четыре утра, — и работал. Год за годом. Один. С Шуйскими во вражде. Без сына, который бы помог. С сыном, который был на другой стороне.

Папа умер в сорок восемь.

Я подумал что это могло быть вовсе не от инсульта, а инсульт это уже было последствие. От того что он просто устал. Из за семи лет молчания земли, из-за вечно пьяного сына не вылезающего из казино, из-за Шуйских, которые подбирались к Лизе и из-за мамы, которую он сильно любил, но она тоже устала.

И в марте семнадцатого земля наконец заговорила и сказала: «Жди. Он вернётся.»

А отец уже не мог ждать.

Он сказал «буду ждать», но в его теле этого «буду» оставалось ровно два месяца.

Я встал и подошёл к окну.

Москва за окном была пустая, тёмная, промозглая. Один фонарь во дворе. Одна машина проехала по Колпачному переулку. Где-то там далеко гул МКАДа.

Я положил руку на оконное стекло. Стекло холодное.

— Папа, — сказал я, тихо, потому что в доме спал Никифор Палыч, и я не хотел его будить. — Я не знаю, кто я. Я не помню тебя. Я не тот Сеня и это всё правда.

Я постоял.

— Но я твоё дело доведу до победного. Так, как смогу это сделать. Так, как ты не успел. Земля сказала ждать и я здесь, я пришёл. Прости меня отец, что не застал тебя.

За окном пошёл первый снег. Он был не сильный, несколько крупных хлопьев, медленных, неуверенных. Они летели сверху, попадая через свет фонаря, потом терялись в темноте, потом снова появлялись.

Я смотрел на снег. И впервые за все эти дни мне было просто хорошо.

Я отошёл от окна.

Поднял свёрток с пола, развернул пергамент. Книга и нож. Не сегодня — сегодня я уже не успею прочитать «Уложение», и нож пусть полежит. Завернул обратно. Спрятал в нижний ящик стола, под папки.

Решил немного поспать здесь в отцовском кабинете, на узком кожаном диване у стены. Прямо так, в рубашке и брюках. Накрылся пледом, который висел, аккуратно сложенным, на спинке кресла.

Заснул через почти мгновенно.

Утром, без четверти девять, я проснулся от того, что Никифор Палыч поставил рядом со мной чашку кофе и тихо сказал:

— Барин, для похода к нотариусу хорошо бы одеть галстук.

Я открыл глаза.

— Откуда знаете, что я собрался к нотариуса?

— На столе раскрытая серая папка, — Никифор Палыч кивнул на стол. — Внутри неё заявление в Следственный комитет, сверху чуть сдвинутые выписки из реестра нотариальной палаты. Догадаться нетрудно, барин.

— Вы читали?

— Нет. Я не читаю чужих бумаг, барин. Я только мельком увидел, то что сверху.

— Спасибо за кофе.

— Не за что, барин. Какой галстук принести вам синий или серый?

Я подумал.

— Серый.

— Серый будет правильнее. Синий для нотариуса немного нагло.

Он вышел.

Я сел на диване, сделал глоток кофе. Кофе был хороший крепкий, чуть с горчинкой, с одной ложкой сахара (Никифор Палыч помнил, что я люблю с сахаром, хотя я ему этого не говорил; видимо, помнил за прошлого Арсения; и в этом, оказывается, мы тоже совпадали).

Я посмотрел на серую папку на углу стола.

И встал.

Новый день начинался.

До конторы Голицына я доехал на метро.

На метро поехал специально, так как такси оставляет цифровой след: маршрут, время и пишет камера в салоне. Метро почти не оставляет следа. В нём я один из пяти миллионов, в пуховике и сером галстуке, с серой папкой под мышкой. В метро я никто.

Малая Бронная в пяти минутах пешком от Пушкинской. Улица тихая, старомосковская, с низкими домами и кофейнями, в которых сидят люди, у которых есть время на неспешные и размеренное времяпровождение.

Контора Голицына располагалась на первом этаже жилого дома это был отдельный вход с латунной табличкой и домофоном. «Нотариус И. С. Голицын. Приём с 10:00 до 18:00. Без выходных».

Без выходных. Обычный московский график работы.

Я нажал кнопку домофона в десять минут одиннадцатого.

— Вам к кому? — ответил женский, молодой голос.

— К Ивану Сергеевичу. Я по личному вопросу.

— Назовите вашу фамилию?

— Воронцов.

Короткая пауза.

— Заходите.

Замок щёлкнул.

Я вошёл. Приёмная была маленькая, но сразу было видно дорогую обстановку.

Не то чтобы кричаще дорогую это была не мрамор и не позолота. Но мебель была настоящая: тёмный дуб, кожаные кресла, на стене висела гравюра с видом старой Москвы в дорогой раме. На столе у секретаря стояла живая орхидея в дизайнерском горшке.

Секретарь, девушка лет двадцати пяти, в белой блузке, с дорогой и модной причёской. Она посмотрела на меня так, как обычно смотрят на людей, которых не ждали, но которые назвали правильную фамилию.

— Иван Сергеевич сейчас занят. Подождёте?

— Хорошо.

— Вам чай, кофе?

— Воду, если можно.

Она налила воды из графина в стакан. Графин тоже видно что дорогой — хрустальный, сияющий. У Голицына даже воду подавали с шиком.

Я сел в кресло, положив папку на колени и стал ждать.

Ждал минут двадцать, довольно таки долго при отсутствии клиентов.

Я понял что это было намеренно. Голицын знал фамилию «Воронцов». Голицын знал договор. Голицын заверял его лично. И сейчас он сидел в кабинете и решал: что же этот Воронцов тут делает, один, без адвоката, в десять утра.

Варианты у Голицына были такие:

Первый — Воронцов пришёл подписывать что-то по договору. Маловероятно: для этого Кравцов бы позвонил заранее.

Второй — Воронцов пришёл скандалить. Возможно. Но скандалисты не приходят в десять утра с папкой. Скандалисты приходят пьяные в шесть вечера.

Третий — Воронцов пришёл с чем-то, чего Голицын не ожидает.

Вот от третьего варианта Голицыну было не по себе.

Через двадцать две минуты дверь кабинета открылась.

— Проходите, Иван Сергеевич, вас ожидает, — сказала секретарь.

Голицын оказался не таким, каким я его себе представлял.

Я ожидал толстого, пожилого человека, с лоснящимся лицом классический образ коррумпированного нотариуса из детектива. Вместо этого за столом сидел мужчина лет сорока, подтянутый, в хорошем костюме, с аккуратно выстриженной бородой и внимательными карими глазами. Лицо умное. Руки ухоженные, с дорогими часами, но без перстней.

Он выглядел как человек, интеллигентный и неподкупный.

С такими договариваться сложнее всего, но я знал что за этой маской скрывается делец любящий деньги.

— Арсений Сергеевич, — сказал он, не вставая. — Чем обязан?