— Ну, теперь-то у вас хотя бы есть приличная турка, — улыбнулся я.

— Это точно, туркой я всё же разжился, — усмехнулся он. — Согласитесь, налицо явный жизненный прогресс.

Мы снова погрузились в уютное молчание, какое обычно возникает между людьми, только что заключившими по-настоящему важный союз и желающими сполна прочувствовать этот момент. Вскоре Салтыков деловито поинтересовался:

— А кто станет третьим?

— Горчаковы, стихия Воды. Это малый, почти угасший род, но по Уложению он числится действующим. Их нынешний глава — сын покойного наследника, живёт в Петербурге, но обещал приехать на встречу в эту субботу.

— Горчаковы… — Салтыков сосредоточенно нахмурился, копаясь в памяти. — Что-то не припоминаю, дед о них вроде бы не упоминал. А что с четвёртым и пятым?

— Пока в активном поиске.

Вместо ответа Дима поднялся, подошёл к старому книжному шкафу и благоговейно достал с полки тот самый увесистый том в тёмном переплёте, который привлёк моё внимание ещё в прошлый визит.

— Взгляните, — он бережно положил книгу на стол. — Это дедовский реестр. В нём собраны абсолютно все роды, заседавшие на последнем сборе Совета в девяносто третьем году, вместе с их актуальными адресами, стихиями и статусами. Всего двадцать два влиятельных рода, из которых тогда шесть глав присутствовали лично, а остальные голосовали заочно, по доверенности.

Салтыков раскрыл фолиант и придвинул его ко мне, демонстрируя исписанную страницу: двадцать два имени, двадцать две древние фамилии и столько же могущественных стихий.

— Вот, смотрите, — он ткнул пальцем в нужную строчку. — Воронцовы, Земля. Присутствовал лично: Андрей Михайлович Воронцов. Полагаю, это ваш покойный дед.

— Да, всё верно.

— А вот Салтыковы, стихия Огня. Представлял Пётр Ильич, мой дедушка. — Его палец медленно заскользил ниже по списку. — Ага, а вот и ваши Горчаковы с Водой. Участвовали заочно по доверенности от некоего Петра Николаевича Горчакова.

Я вгляделся в пожелтевшие чернила, гадая, кем именно доводился этот Пётр Николаевич мужу Нины Павловны — родным дедом или, может, прадедом?

— Зато чуть ниже есть кое-что куда более интересное, — оживился Салтыков, указывая на следующую запись.

Значилось там следующее: Морозовы, Воздух. Присутствовал лично: Илья Данилович Морозов.

— Морозовы, представляющие Воздух, были невероятно сильным и авторитетным родом… по крайней мере, в девяносто третьем. По рассказам деда, этот Илья Данилович по степени влияния твёрдо занимал третье место, сразу после него самого и кого-то из верхушки Шуйских. Что с их семьёй стало потом — понятия не имею.

— Я обязательно это проверю, — пообещал я.

— Обязательно проверьте. И обратите внимание вот сюда, — Дима перевернул страницу, открывая ещё одну строку, жирно подчёркнутую карандашом рукой старика Салтыкова.

Безухов. Земля (младшая ветвь). Заочно. Доверенность от Григория Ивановича Безухова.

— Безухов? — удивлённо переспросил я. — Получается, ещё одна Земля?

— Да, это их младшая ветвь. Совершенно отдельный от Воронцовых род, но с аналогичной стихией, — подтвердил Салтыков, аккуратно захлопывая тяжёлый том. — Дед не просто так выделил эту фамилию, значит, считал их участие принципиально важным.

Значит, Безухов и Морозов. Четвёртый и пятый кандидаты? Я тут же достал блокнот и переписал оба заветных имени.

— Дима, могу я одолжить у тебя эту книгу на время?

Салтыков долгим взглядом посмотрел на старинный фолиант, затем перевёл глаза на фотографию деда, стоящую на каминной полке, и со вздохом кивнул:

— Берите. Только прошу вас, берегите её и обязательно верните. Не считая этой пустой квартиры и обжигающего дара, это единственное материальное, что осталось мне от деда.

— Обещаю, я верну её в целости и сохранности.

Он протянул мне реестр, и я принял его. Книга оказалась на удивление тяжёлой — той самой особенной, монументальной тяжестью, присущей лишь вещам, впитавшим в себя десятилетия чужого труда и времени.

— Послушай, Дима, — сказал я уже на пороге. — В эту субботу приезжает Горчаков. Если есть желание, приходи к нам — познакомимся, заодно обсудим наши дальнейшие планы на троих.

— Обязательно приду, — твёрдо пообещал он. — Куда подъехать?

— Колпачный переулок, дом семь, это мой родовой особняк.

— Буду.

Направившись к выходу, я на секунду задержался в прихожей и обернулся:

— И ещё один вопрос. Ты упомянул, что Огонь остро чувствует ложь как холод, а правду — как тепло.

— Всё верно.

— А что ты чувствуешь прямо сейчас?

Крупный, облачённый во всё чёрное Салтыков расслабленно прислонился плечом к дверному косяку гостиной и, слегка улыбнувшись, произнёс:

— Тепло. Сейчас я чувствую только тепло.

Я удовлетворённо кивнул и шагнул за дверь.

Вернувшись в родной Колпачный переулок, я с аппетитом доел свою гречку с тушёной говядиной — Никифор Палыч сдержал слово и подал её горячей, а хрустящие огурцы из холодильника показались мне даже вкуснее, чем прежде.

Затем я заперся в кабинете, благоговейно раскрыл дедовский реестр Салтыкова и ещё раз вчитался в нужные строки. Морозов. Безухов. Всего двое людей, найдя которых я наконец смогу официально собрать Совет. Придвинув к себе ноутбук, я вбил в поисковую строку заветный запрос: «Морозов Илья Данилович Москва», и погрузился в работу.

За окном бесшумно падал густой, ослепительно белый снег — уже не первая робкая пороша, а настоящий предвестник вступающего в свои права ноября. Время неумолимо шло вперёд, но я больше не боялся его торопливого хода, потому что впервые за всё это безумное время чётко осознавал: теперь мне его точно хватит.

Павел Горчаков прибыл в Москву утренним «Сапсаном» ровно в восемь. Я знал это наверняка, потому что ещё в четверть восьмого мне позвонила Нина Павловна и взволнованно сообщила: «Арсений, Паша выехал и будет у вас часам к десяти. Он очень нервничает, так что, пожалуйста, не пугайте его».

«Не пугайте» — отличное напутствие, ничего не скажешь. Особенно если учесть, что мне предстояло объяснить тридцатидвухлетнему петербургскому программисту, что он является законным главой древнего водного рода, что его отца, скорее всего, хладнокровно убили, и что теперь ему самому предлагается занять место в тайной организации, не собиравшейся с тысяча девятьсот девяносто третьего года. Да уж, не напугать его будет той ещё задачей.

Проснувшись в шесть утра, я впервые за всю последнюю неделю позволил себе никуда не торопиться: минут двадцать просто стоял под обжигающе горячим душем, пока наконец не отпустило ноющее колено. Затем тщательно побрился, отметив про себя, что без щетины лицо Арсения в зеркале сразу помолодело лет на пять. Из одежды я выбрал чистую белую рубашку — единственную по-настоящему приличную вещь, которую нашёл в шкафу уже заботливо отглаженной Никифором Палычем.

На кухне вовсю кипела работа. Переступив порог, я буквально замер в дверях. На столе красовался парадный фарфоровый заварочный чайник, которого я раньше в глаза не видел, и шесть таких же парадных чашек с золотой каёмкой, явно извлечённых из гостевого серванта в гостиной. Рядом стояли блюдо с аккуратно нарезанным белым и чёрным хлебом, тарелка с тончайшими ломтиками буженины неизвестного происхождения, глубокая миска с салатом из свежих помидоров и огурцов, щедро заправленным луком и душистым подсолнечным маслом. Венцом этого великолепия была внушительная, штук в двадцать, стопка золотистых, тонких блинов с хрустящими краями. К ним прилагались три розетки: со сметаной, мёдом и густым малиновым вареньем из пузатой банки с этикеткой «2019, Воронцово» — видимо, из старых деревенских запасов.

— Никифор Палыч, — ошеломлённо выдохнул я. — Когда же вы всё это успели?

— С пяти утра хлопочу, барин, — невозмутимо отозвался старик, стоявший у плиты в безупречно чистом фартуке, выглаженном так тщательно, словно это был парадный военный мундир. — Гости есть гости. В былые времена, при батюшке Сергее Андреевиче, я к приёму вообще в четыре утра поднимался.