— Как ты себя чувствуешь?

— Нормально. Но я ещё слаб, не всё помню, даже тебя смутно помню.

— Лиза говорила.

Пауза.

— Сеня.

— Да, мама?

— Я не приеду.

Я молчал.

— Я не могу, — сказала мама. — Прости меня. Я не могу в Москву. Я не могу видеть этот дом. Я не могу видеть тебя — пока — потому что когда я тебя увижу, я начну тебе всё высказывать, всё, что накопилось за эти годы. И тебе сейчас этого не надо. А мне не надо тем более, ведь я не за этим живу.

— Понимаю.

— Не понимаешь. Но это ничего.

Снова пауза.

— Сеня, послушай меня. Если ты хочешь спасти дом то сделай это. Если не сможешь, то отдавай им всё и переезжай ко мне в Углич. Я не буду тебя ругать. Я устала ругаться. Просто реши и сделай.

— Я попробую.

— Не «попробую». Реши и сделай. Это не одно и то же.

— Хорошо. Я решу и сделаю.

— Так то лучше.

Третья пауза была длиннее.

— Сеня.

— Да, мама.

— Папа тебя любил. Я знаю, ты этого не помнишь сейчас. Но я тебе говорю — папа тебя очень любил. И ему было больно последние два года смотреть, как ты живёшь. И я думаю, что он бы хотел, чтобы ты сейчас… был как он. Хоть немножко.

— Я постараюсь.

— Не старайся, а будь.

— Хорошо.

— Ну всё. — Голос у неё чуть-чуть, едва заметно, дрогнул. — Лизе скажи, что я её люблю. Звони мне. Часто не прошу. Но когда будут новости то звони обязательно.

— Хорошо, мама.

— Целую.

Гудки.

Я положил телефон на стол отца.

Сидел минут пять.

Я не плакал, так как не помнил эту женщину и не помнил отца, и плакать было не о ком конкретно. Но что-то происходило внутри, что-то медленное и тяжёлое, как когда сдвигается мебель в пустой квартире: действие то закончилось, но звук продолжается эхом.

Папа тебя любил.

Папа ездил в часовню на холме. Один. Три-четыре раза в год. Возвращался другим.

Папа умер через два месяца после того, как Шуйские не подписали мораторий.

Я открыл ноутбук.

Зашёл в почту Арсения — пароль Никифор Палыч продиктовал, оказалось, что у Арсения пароль на всё был «arsen@123». Гениально.

И в почте, в папке «Архив», нашёл письмо от отца. Январь 2017-го. За два месяца до смерти.

Тема: «Если что».

Содержимое:

Сеня, ты сейчас, когда это читаешь, скорее всего, в каком-то непростом положении. Иначе ты бы это письмо не читал. Я его прячу так, чтобы ты его нашёл, только когда сам начнёшь искать.

Я не буду давать тебе советов про жизнь. Слишком поздно и я устал это делать.

Я скажу тебе одну вещь. На холме в Воронцово, в часовне, под полом, во второй доске от северной стены — лежит свёрток. В нём — всё, что я хотел бы тебе передать, но не успел. Если ты до этого письма дошёл — значит, дошёл и до момента, когда свёрток тебе пригодится.

Не показывай его никому. Даже маме. Маме — особенно.

Папа.

Я перечитал письмо три раза.

Потом закрыл крышку ноутбука.

Снял со стены ключ от ящика стола — он висел на гвоздике, отдельно, не на общей связке. Открыл нижний ящик. В ящике лежали документы на машину — старая «Тойота-Камри» 2014 года, серебристая, на ходу, по словам Никифора Палыча. И ключ от машины.

Я взял ключ.

— Никифор Палыч.

— Слушаю, барин.

— Завтра я поеду в Тверскую.

Старик стоял в дверях. Лицо у него было совершенно нечитаемое, как всегда. Только глаза — на одну секунду — изменились.

В них не было ни радости, ни одобрения. Что-то более спокойное. Как будто он этого момента ждал, не зная, дождётся ли.

— Хорошо, барин. Я соберу вам провизию.

— Спасибо.

— И, барин.

— Да?

— Возьмите меня с собой. Я там бывал неоднократно, ещё с Сергеем Андреевичем.

Я посмотрел на него.

Старику уже было больше семидесяти. Дорога в Тверскую — четыре часа в одну сторону по плохой осенней трассе. Часовня на холме, в которой, по словам матери, отец ночевал один.

— Поедем, Никифор Палыч.

— Благодарю, барин.

Он коротко поклонился — как кланяются не за разрешение поехать в командировку, а за что-то другое более ценное. И вышел.

Я остался в кабинете один.

За окном начался дождь — медленный, мелкий, безнадёжный, как все октябрьские дожди. На столе лежала папка «Шуйские. Переписка». Рядом — телефон. На стене висел портрет отца, которого я никогда не видел и которого мне теперь предстояло узнать.

Я налил себе остаток кофе из турки.

И впервые за два дня — тихо, для себя, — сказал вслух:

— Здравствуйте, папа.

Портрет не ответил.

Но это как раз и нормально.

Я и не ждал.

Поехать в Тверскую завтра не получилось.

Потому что в десять утра позвонил Андрей Лопухин.

Это было ожидаемо. Я даже немного удивился, что не раньше — Шуйские, если они работали так, как я их себе представлял по архиву отца, должны были запустить Лопухина в дело сразу после визита Кравцова. То ли Кравцов не сразу доложил, то ли Шуйские сначала хотели посмотреть, что я буду делать.

Делать я ничего показного не делал. Сидел в особняке. Не выходил. Не звонил никому, кроме как ответил матери. Не покупал ничего, кроме лекарств. С точки зрения Шуйских, я был ровно тем, кем они хотели меня видеть: больным мальчиком, который очнулся, понял масштаб задницы и сидит дрожит в страхе.

Лопухин, видимо, ехал проверить.

Голос у него был такой, какой я и ожидал, — лёгкий, тёплый, с тем хорошим интонационным богатством, которое отличает людей, выросших в семьях, где разговаривать умеют.

— Сенька! Брат! Я только вчера узнал, что ты очнулся, мне Лизка не сказала, представляешь? Я тебе сейчас приеду, я в районе, я через двадцать минут буду, никуда не уходи.

— Привет, Андрей.

— «Привет, Андрей»? Ты что, обиделся? Ты меня не помнишь? Лиза сказала, у тебя с памятью что-то?

— Частично.

— Сенька, я приеду — расскажу всё. С самого начала. У нас с тобой такая жизнь была, что забыть — преступление.

— Приезжай.

— Уже еду.

Он отключился.

Я положил телефон.

— Никифор Палыч.

— Слушаю, барин.

— Через двадцать минут будет Лопухин. Принимаю в гостиной.

— Понял, барин. Чай нести?

— Несите. И…

— Слушаю.

— Пирожки есть?

Старик чуть приподнял бровь.

— Будут, барин. Через двадцать минут будут.

— С мясом пожалуйста.

— Будут с мясом.

Он развернулся и пошёл на кухню походкой, которая впервые за два дня обозначила, что внутри у Никифора Палыча оказывается есть скорость.

Я бы соврал, если бы сказал, что меня не трясло.

Это была первая встреча, в которой мне предстояло играть и не реагировать, как с Кравцовым, не выяснять, как с Лизой, а играть роль. Роль человека, у которого амнезия, который ничего не понимает, который рад другу, который ничего не знает про папины письма, про Шуйских, про Тверскую землю, про часовню на холме.

Я ходил по гостиной и репетировал лицо.

Это было идиотски, я знаю. Но в той — чужой — памяти у меня был один опыт, который тут пригодился: переговоры с клиентом, который точно знает, что у тебя в отчёте дыра, и точно хочет проверить, знаешь ли ты, что он знает. На таких переговорах главное — не лицо, а плотность присутствия. Не надо изображать спокойствие. Надо быть медленным.

Я был медленным.

Лопухин приехал через двадцать две минуты. Машина у него была — судя по звуку из окна — не очень дорогая, но не дешёвая. Что-то вроде «Ауди» среднего класса. То есть достаточно, чтобы выглядеть «в порядке», но не настолько, чтобы выглядеть «над Арсением». Шуйские, видимо, держали Лопухина в чёрном теле — финансово ровно столько, сколько надо для имиджа верного друга.