— Иван Сергеевич. Спасибо, что приняли.

— Пожалуйста. Присаживайтесь.

Я сел напротив. Стул был тоже дубовый, резной с натуральной тёмно-зеленой кожей.

Голицын смотрел на меня спокойно и ждал.

Я положил серую папку на стол. Между нами.

— Иван Сергеевич. У меня к вам не нотариальное дело. У меня к вам разговор.

— Слушаю вас.

— Разговор конфиденциальный.

— Всё, что происходит в этом кабинете, конфиденциально по умолчанию, — сказал Голицын ровно. — Это нотариальная контора.

— Хорошо.

Я открыл папку. Достал первый лист — таблицу. Повернул к нему.

— Тут двадцать два дела из картотеки Мосгорсуда. Период с две тысячи восемнадцатого по две тысячи двадцать шестой годы. Истец — «Шуйский Капитал». Предмет дел обращение взыскания на залоговую недвижимость во внесудебном порядке на основании нотариальной исполнительной надписи. Нотариус во всех двадцати двух — вы, Иван Сергеевич.

Голицын не двинулся и не моргнул, лишь краем глаза посмотрел на лист.

— И что здесь такого, это публичная информация, — сказал он через пять секунд. — картотека Мосгорсуда открыта для всех.

— Верно, публичная. Но когда двадцать два дела одного кредитора проходят через одного нотариуса за восемь лет — это уже не публичная информация. Это паттерн. И паттерн, Иван Сергеевич, — это то, на что Следственный комитет обращает внимание.

Пауза.

Первая настоящая пауза в этом разговоре. Голицын не ответил сразу, он лишь взял лист пальцами правой руки, посмотрел ещё раз и положил обратно.

— Вы пришли мне угрожать, Арсений Сергеевич?

— Нет. Я пришёл предложить.

— И что вы мне можете предложить?

Я достал второй лист.

— А это анализ моего конкретного дела. Договор займа от двенадцатого февраля. Пункт пять три — обращение взыскания во внесудебном порядке при условии уведомления должника с подтверждением собственноручной подписью. Подписи нет. Должник на момент якобы доставки уведомлений находился в коме. Медицинские свидетельства прилагаются.

— Это уже вопрос к Кравцову, а не ко мне, — сказал Голицын. — Я заверил договор. Договор действителен. Вопросы по исполнению, к сторонам.

— Иван Сергеевич, — сказал я. — Вы заверили не только договор. Вы совершили исполнительную надпись. На основании уведомления, которое не было подписано должником. Это не вопрос к Кравцову. Это вопрос к вам.

Голицын посмотрел на меня.

Впервые за разговор — внимательно и не как на клиента, а как на проблему.

— Кто вы? — спросил он тихо.

— Я, Арсений Воронцов.

— Нет. Кто вы на самом деле? Арсений Воронцов, которого я знаю по документам, — это мальчишка, который подписал договор пьяным и въехал в дерево. Тот Арсений не пришёл бы ко мне с компроматом и таблицей.

— Тот Арсений был в коме четыре месяца. А я вот очнулся и пришёл.

Голицын помолчал.

— Допустим. Что вы предлагаете?

Я достал третий лист.

— Статья 202 Уголовного кодекса. Злоупотребление полномочиями частным нотариусом. До трёх лет лишения свободы. Плюс лишение лицензии. Плюс — и это важнее — проверка всех сделок за последние десять лет. Всех двадцати двух. И тех, которых нет в картотеке, потому что должники не дошли до суда.

— Вы мне опять угрожаете.

— Я всего лишь описываю последствия. Угрожают когда говорят «сделай или тебе будет плохо», а я говорю другое: сделай и ничего не будет, совсем ничего. Я уйду, а вы продолжите работать как и раньше и мы друг друга больше не увидим.

Голицын нервически откинулся в кресле.

Я ждал.

И я знал, что сейчас в его голове происходит расчёт. Быстрый и точный, потому что Голицын умный, я это уже понял. Он считает: что я могу сделать, что я не могу, есть ли у меня доказательства кроме картотеки, есть ли у меня адвокат, есть ли у меня деньги на судебный процесс.

И он считает другое: что будет, если я действительно подам заявление. И конечно же его беспокоит не то что будет со мной, а то что будет с ним. С его конторой, с его лицензией, с его двадцатью двумя мутными делами.

Его обдумывания длились с минуту.

— Что конкретно вы хотите? — спросил он.

— Одну лишь маленькую вещь. Вы отменяете исполнительную надпись по моему делу. На основании допустим, технической ошибки при идентификации заёмщика. Это изучил что это законно, так как нотариус вправе отменить надпись при выявлении новых обстоятельств и у вас эти обстоятельства есть. Вы подписываете акт о том, что договор займа от двенадцатого февраля является спорным и подлежит судебному рассмотрению.

— И всё?

— И всё.

Голицын внимательно смотрел на меня.

— Вы понимаете, — сказал он медленно, — что Шуйские узнают об этом через час.

— Понимаю.

— И вы понимаете, что они зададут мне вопрос — почему я это сделал.

— Понимаю. И вам не нужно на него отвечать. Вы нотариус. Вы обнаружили техническую ошибку. Это ваше право и ваша обязанность. Шуйские не могут вас за это наказать — потому что наказывать нотариуса за исполнение закона означает оставлять следы. А Шуйские следов не оставляют.

Голицын чуть улыбнулся, но улыбка была совсем невесёлая.

— Вы хорошо их знаете.

— Я просто, хорошо читаю документы.

— Это я уже заметил.

Он помолчал ещё секунд десять. Потом сказал:

— Четвёртый лист.

— Что?

— В папке. Четвёртый лист. Покажите.

Я достал четвёртый лист, заявление в Следственный комитет, заполненное, подписанное. С завтрашней датой.

Голицын взял его. Внимательно прочитал, с показательным спокойствием перевернул и посмотрел обратную сторону. Она была пустая.

— Завтрашняя дата, — сказал он.

— Да.

— То есть если я сейчас откажу — завтра это уйдёт адресату.

— Да, именно так.

— А если соглашусь?

— Я уничтожу этот лист при вас, прямо здесь и уйду.

Голицын положил заявление на стол. Аккуратно и параллельно краю.

— Арсений Сергеевич.

— Слушаю вас.

— Вы знаете, сколько нотариусов в Москве?

— Восемьсот четырнадцать на конец прошлого года.

Голицын впервые за разговор удивился и выдал что то подобное звуку "Хм" немного дёрнув при этом подбородком.

— Восемьсот четырнадцать, — повторил он. — И из восьмисот четырнадцати, ни один не делает то, что делаю я. И не потому что честные. А потому что не умеют. Схема, которую вы описали, это не просто «нотариус ставит печать». Это система. Строгий документооборот, сроки, последовательность действий и взаимодействие с судебными приставами. Я поэтапно строил эту систему восемь лет.

— Я это знаю.

— И вы думаете, что Шуйские позволят мне всё это поломать из-за одного дела?

— Но вы же не ломаете систему, вы отменяете всего лишь одну надпись, а ваша система остаётся. Все остальные ваши дела остаются не тронутыми. Вы теряете всего лишь одну сделку. Шуйские теряют один особняк. В масштабе восьми лет это мелочь.

— Это не мелочь, это прецедент.

— Прецедент, это когда заявление уходит в Следственный комитет. Тогда это уже серьёзный прецедент. Тогда все двадцать два дела рухнут, вас лишат лицензии и дадут срок, а всего одна отменённая надпись по технической ошибке — это рабочий момент. и такое бывает.

— Но не у меня.

— Значит, будет впервые, и это даже хорошо так как показывает, что вы способны признавать ошибки. Отличное профессиональное качество.

Голицын смотрел на меня долго.

Потом — медленно, аккуратно — придвинул к себе клавиатуру компьютера.

— Номер дела, — сказал он.

Я продиктовал.

Он ввёл. Открыл. Посмотрел на экран.

— Техническая ошибка при идентификации заёмщика, — сказал он, набирая. — Исполнительная надпись отменяется. Договор займа подлежит рассмотрению в судебном порядке.

Он нажал «сохранить». Потом — «печать». Принтер за его спиной зашуршал.

— Акт, — сказал он, доставая лист из принтера. Подписал. Поставил печать. Протянул мне.

Я взял.