— Сколько стоят ваши услуги?

Корнеева посмотрела на Лизу. Потом на меня.

— Дело сложное. Долгое — полтора года минимум. Противоборствующая сторона богатая и адвокаты у них дорогие. Мне нужно будет работать плотно и это не одно заседание в месяц, а постоянная подготовка, ходатайства, экспертизы, встречные иски. Это будет война на бумаге. — Она помедлила. — Миллион. Половина сейчас, половина по результату. Если проиграем — вторую половину не платите.

Миллион. Пятьсот сейчас, пятьсот потом. Плюс триста на экспертизу. Итого — восемьсот из полутора миллионов, которые у нас есть.

Останется семьсот тысяч. На жизнь. На полтора года.

Семьсот тысяч на троих — на меня, на Лизу (она тоже не работает, как я понял), на Никифора Палыча. Это тридцать девять тысяч в месяц на человека. Можно. Если не болеть, не ломаться и не есть ничего, кроме сырников Никифора Палыча и пиццы за пятьсот рублей.

— Согласен, — сказал я.

— Быстро, — сказала Корнеева.

— У меня нет времени думать долго.

— Это правильно. Клиенты, которые думают долго, обычно думают не о деле, а о том, как бы мне не заплатить. Вы, я вижу, не из таких.

— Не из таких.

— Хорошо. — Она достала из ящика бланк договора — напечатанный, видимо, заранее, универсальный, с пустыми полями для фамилии и суммы. Вписала от руки. Подписала. Протянула мне. Я подписал.

— Теперь к делу, — сказала она, убирая договор. — Ещё одно. Не по вашему делу — параллельно. «Шуйский Капитал» я уже знаю. Два года назад ко мне приходила женщина. Пятьдесят четыре года, учительница начальных классов. Нина Павловна — фамилию скажу, если будет нужно. Её муж взял займ у «Шуйский Капитал» под залог квартиры. Двушка в Медведково, ничего особенного — сорок восемь квадратов, хрущёвка. Муж умер через год. Инфаркт. Займ перешёл к ней как к наследнице — автоматически, по закону. Она пришла ко мне с документами, и я увидела тот же рисунок: тот же нотариус, та же схема, те же пени за просрочку, то же «мы готовы простить, если вы отдадите квартиру». Квартира стоила двенадцать миллионов. Долг — пять с половиной. Они хотели забрать двадцатимиллионную квартиру за пять с половиной.

Она помолчала.

— Я тогда не взяла дело, так как у неё совсем не было денег. Учительская зарплата маленькая и пенсия мужа. Она плакала у меня в кабинете прямо вот на этом диване, где вы сейчас сидите. Я дала ей телефон бесплатной юридической помощи и извинилась. Она ушла. Я потом узнала квартиру ей пришлось отдать.

Тишина.

Прецедент на подоконнике перевернулся на другой бок.

— Мне очень стыдно за тот случай, — сказала Корнеева спокойно. — Не потому что я была неправа ведь я адвокат, я работаю за деньги и это нормально, а потому что я видела схему и ничего не сделала. Два года назад, если бы я тогда копнула — может быть, ваш брат не подписал бы свой договор.

— Вы не могли знать.

— Не могла знать, но могла копнуть. И не копнула.

Она посмотрела мне в глаза.

— Поэтому ваше дело я возьму не только из-за денег. Мне нужно закрыть эту историю, для себя.

Я одобрительно кивнул.

— Марина Вадимовна, а контакт той женщины — Нины Павловны — у вас есть?

— Есть. Вам зачем?

— Мне нужны люди, которых Шуйские обидели. Чем больше я их найду тем лучше. Это нужно не для суда, это для другого.

— Для чего — другого?

Я думал три секунды. Корнеева была из обычного мира. Объяснять ей про Совет родов — значит объяснять про роды, дары, землю, огонь. Это долго и это, возможно, ей не нужно.

— Пока не могу сказать. Но это законно. И это поможет не только мне — поможет всем, кого они обобрали.

Корнеева молчала. Смотрела.

— Ладно, — сказала она наконец. — Дам но с условием, что вы ей не врёте и вы её не используете. И что для вас на не ресурс, не свидетель и не инструмент. Учтите что у этой учительницы очень непростые последние два года. Сейчас она одна в хрущёвке и такое ощущение, что у неё остался только кот, герань на окне и фотография покойного мужа на холодильнике. Я у неё была однажды после того как не взялась за дело Приехала, привезла торт, мы с ней сидели, пили чай. Она на меня и не думала обижаться и она вообще не из тех, кто обижается, а из тех, кто терпит.

— Я обещаю что не буду её использовать.

— Хорошо.

Она достала из ящика визитницу — старую, потрёпанную, набитую визитками и бумажками. Нашла листок, написала на нём имя и номер и протянула мне.

Горчакова Нина Павловна. 8 9..

Так Горчакова.

Эта фамилия показалась мне знакомой. Нет не в чужой памяти и не в бухгалтерской, а в этой, новой. Что-то из «Уложения»? Что-то из папок отца? Я листал в голове страницы, которые прочитал за последние дни, и не мог понять где я это видел. Горчаковы… Горчаков. Где-то было. Так и не вспомнил.

Но записал и подчеркнул.

На Покровке было холодно и солнечно.

Тот редкий московский октябрьский день, когда небо чистое, воздух прозрачный, и город выглядит почти красиво — если не обращать внимание на почти голые деревья.

Лиза закурила. Стояла, прислонившись к стене дома, и молча курила. Я стоял рядом.

— Корнеева тебе понравилась? — спросила она через минуту.

— Да. Она из тех, кто не притворяется.

— Она жадная до правды и честная. Таких людей очень мало, а юристов итого меньше. — Лиза выдохнула дым в сторону, чтобы не на меня. — Когда она мой развод вела — ну, расторжение помолвки, формально, — она мне в первый же день сказала: «Лиза, ваш жених козёл, но по закону он прав. Мы проиграем, но проиграем красиво». Мы проиграли красиво. И жених после этого сам отказался от брака.

— Почему?

— Потому что Корнеева на суде сказала про него такое, что он решил: лучше уйти, чем слушать это дальше.

Впервые за несколько дней, я улыбнулся.

— Сеня, — сказала Лиза. — «Для другого» — это ты про Совет?

— Да.

— Ты его реально хочешь поднять? Ты уверен, ведь тридцать три года, он не собирался — а ты соберёшь?

— Да, Лиза, хочу собрать. Начну с Салтыкова. Без председателя Совет это просто пять человек в комнате. С председателем это уже орган, у которого есть полномочия по Уложению.

— И как ты его найдёшь?

— Уже нашёл.

Лиза повернулась.

— Когда ты это успел?

— Вчера ночью. Пётр Ильич Салтыков — бывший председатель — умер в девятнадцатом году, но у него есть внук — Дмитрий Алексеевич Салтыков. Тридцать один год. Зарегистрировал ООО «Салтыков Консалтинг» в двадцать первом. Юридический адрес — Старосадский переулок, дом четыре.

— Старосадский — это же…

— Пять минут от нашего дома.

— Пять минут, — удивлённо повторила она. — Внук председателя Совета родов живёт в пяти минутах от нас?

— Или работает. Юридический адрес — не всегда место жительства. Но это начало.

— И ты к нему пойдёшь?

— Пойду обязательно.

— Когда?

Я посмотрел на часы. Половина двенадцатого.

— Завтра. Сегодня нужно завезти Корнеевой выписку. Лиза, ты обещала Корнеевой привезти выписку через час.

— Чёрт, уже забыла. Уже еду.

Она развернулась, потом остановилась.

— Сеня.

— Что?

— Ты неделю не спишь нормально, ешь тоже через раз. Вчера была Тверская, сегодня — нотариус и адвокат. Собираешься поднять Совет, найти Салтыкова, обзвонить жертв Шуйских, прочитать трёхсот страничное «Уложение» и заработать шестьдесят семь миллионов за полтора года. Но не забывай что тело у тебя одно Сеня и оно не железное.

— Да, знаю.

— Тогда сегодня едь домой, пообедай и поспи. Минимум четыре часа, обещай мне.

— Обещаю.

Она посмотрела на меня как-то долго и оценивающе, как обычно смотрят сёстры, которые не верят братьям, но очень хотят верить.

— Ладно, — сказала она и ушла.

Я не пошёл домой сразу, а решил позвонить Прохору Гаврилычу. Я сел на скамейку возле утраченной церкви на Покровке и позвонил.

— Барин, — ответил он. — Слушаю тебя.

— Прохор Гаврилыч, вы слышали о Салтыковых?