— Ешьте на здоровье, — улыбнулась она, наливая чай. — Это ещё рецепт Колиной мамы. Она родом из-под Костромы, и там тесто ставят иначе — не на дрожжах, а на кефире, отчего оно выходит и быстрее, и пышнее.

С минуту или полторы мы пили чай в полном молчании. Нина Павловна меня совершенно не торопила, терпеливо ожидая, пока я сам начну разговор — сказывалась многолетняя учительская привычка давать ученику время собраться с мыслями.

— Нина Павловна, расскажите мне, пожалуйста, что именно произошло с вашим мужем, — наконец попросил я.

Она аккуратно поставила чашку на блюдце и задумчиво посмотрела сквозь цветущую герань на голые ветви за окном.

— Коля… Мой Николай Петрович Горчаков, с которым мы душа в душу прожили целых тридцать два года, — тихо начала она. — Он был инженером. Когда его завод закрыли, перешёл на другой, но и тот вскоре обанкротился, так что пришлось ему покрутить баранку такси, пока снова не удалось устроиться по специальности. Хороший был человек: не пил, по чужим углам не гулял. Зарабатывал, может, и немного, но стабильно, так что жили мы нормально, хоть и без излишеств.

Немного помолчав, она продолжила:

— В двадцать третьем году новый сосед по гаражному кооперативу предложил ему совместный бизнес: купить грузовик и заняться грузоперевозками. Коле тогда уже шестьдесят исполнилось, а он загорелся этой идеей, как мальчишка, всё твердил: «Нина, я всю жизнь на чужого дядю спину гнул, дай хоть на старости лет на себя поработать!». Я пыталась отговорить, мол, куда тебе этот грузовик, но он и слушать не хотел.

Откусив кусочек пирожка и тут же положив его обратно, она вздохнула:

— Свободных денег у нас, конечно, не водилось, но этот знакомый подсказал контору под названием «Шуйский Капитал», где кредиты выдавали быстро и без лишней волокиты. Коля поехал туда и под залог нашей единственной квартиры получил два с половиной миллиона. Приехал весь сияющий, а я, как в документы заглянула, так и ахнула: процент-то там стоял просто грабительский, ростовщический — ноль целых семьдесят пять сотых в день! Но Коля только отмахивался, обещал всё за три месяца вернуть.

— Но не успел, — догадался я.

— Не успел. Грузовик он, конечно, купил, но тот самый сосед из гаража уже через неделю бесследно исчез вместе с крупным авансом за их первый заказ. Телефон выключен, съёмная квартира пустая… Так Коля и остался один на один с простаивающим грузовиком и долгом, который чудовищно рос с каждым днём.

«Восемнадцать тысяч семьсот пятьдесят рублей в день, если посчитать два с половиной миллиона под такой процент», — на автомате прикинул я в уме.

— Он пытался продать машину, но она числилась в залоге. Пытался сам искать заказы, но нашёл всего парочку и заработал сущие копейки. В итоге через три месяца долг перевалил за четыре миллиона, а через полгода вырос до шести.

— А что было потом?

— А потом Коля умер, — произнесла она удивительно ровным голосом, без единой дрожи, словно говорила о старой ране, которая давно отболела. — Обширный инфаркт прямо у станка, куда он вернулся, чтобы хоть как-то расплатиться с кредиторами. Ему был всего шестьдесят один год.

— Мне очень жаль, Нина Павловна.

Она с благодарностью кивнула:

— Спасибо. А сразу после похорон на пороге появился адвокат из «Шуйского Капитала» — некий Кравцов.

Я мысленно усмехнулся: снова Кравцов, всё те же нелепые кожаные перчатки не по сезону.

— Он заявил, что шестимиллионный долг вместе с пенями перешёл ко мне по наследству, а раз квартира в залоге, то я должна либо немедленно платить, либо съезжать. Предложил мне так называемую «мировую»: я добровольно отдаю им жильё, а они милостиво прощают мне остаток. «Квартира стоит шесть миллионов, долг — тоже шесть, так что расходимся баш на баш», — так и сказал, представляете? — она горько усмехнулась. — Квартиру, в которой прошла вся моя жизнь, забрали за долг, набежавший всего за полгода.

— И вам пришлось её отдать.

— А что мне оставалось делать с моей учительской зарплатой в сорок две тысячи? Денег на адвокатов не было, а бесплатные юристы только развели руками: подписи подлинные, нотариус всё заверил, значит, всё по закону. Пришлось всё подписать и перебраться сюда, в пустующую квартиру покойной свекрови.

— А что стало с грузовиком?

— Его тоже забрали в счёт долга.

— И тот самый знакомый из гаража больше не объявлялся?

— Бесследно исчез. И Коля пытался его искать, и я потом пробовала, но всё без толку.

Я многозначительно промолчал. Сосед, который так вовремя появился, предложил выгодное дело, отвёл к Шуйским и растворился в воздухе, был типичной подсадной уткой, действовавшей ровно по тому же сценарию, что и Лопухин. Шуйские работали чётко, жестоко и абсолютно системно.

— Нина Павловна, — осторожно начал я, — ваша фамилия ведь досталась вам от мужа?

— Да, в девичестве я была Смирновой.

— А откуда родом семья вашего мужа, эти самые Горчаковы?

— Из обычной деревни под Костромой. Колины родители были простыми людьми: отец на тракторе работал, мать в коровнике дояркой трудилась.

— А если копнуть глубже? Кем были его дед или прадед?

Она с искренним недоумением посмотрела на меня:

— А зачем вам всё это знать?

Я задумался, решая, стоит ли открывать ей правду. Корнееву я в такие детали не посвящал, а Салтыкову рассказал всё лишь потому, что он и так был в курсе. Но как отреагирует простая школьная учительница?

— Нина Павловна, — медленно, подбирая слова, проговорил я. — Сейчас я скажу вам одну вещь, которая наверняка покажется вам очень странной, но, пожалуйста, дослушайте меня до конца.

Она смерила меня тем самым понимающим учительским взглядом, которым обычно подбадривают робеющего ученика перед важным ответом, и кивнула:

— Говорите.

И я рассказал. Разумеется, опустил подробности про кому и чужую память, но честно выложил всё о древних родах, магическом даре и стихиях. Объяснил, что Шуйские — это могущественный род, что я сам представляю другой род, а Горчаковы когда-то были третьим. Малым, водным, но вполне действующим родом ещё двести лет назад.

Нина Павловна слушала внимательно и не перебивала. На её лице не отразилось ни страха, ни подозрения в моём сумасшествии — лишь глубокое, безоценочное внимание педагога. Когда я закончил, над кухней повисло долгое, минуты на две, молчание, во время которого она задумчиво пила чай и разглядывала свою герань.

Наконец она тихо произнесла:

— Знаете, а ведь Коля мне кое-что рассказывал.

Я напрягся и замер:

— Что именно?

— Про своего костромского деда. Вроде бы обычный деревенский мужик, колхозный бригадир, но у него было одно поразительное свойство: он феноменально точно находил воду. И не с помощью лозы или рамок, а просто шёл по полю, указывал на землю и говорил: «Здесь копайте». И там всегда, без единой ошибки, оказывалась вода. К нему из всех соседних сёл ездили за советом, и он каждому помогал, причём никогда не брал за это денег.

Водная стихия проявляла себя во всей красе.

— Дед всегда повторял, что это у них сугубо семейное, мол, у всех Горчаковых чутьё на воду передаётся из поколения в поколение, — продолжала вспоминать она. — И прадед Коли так умел, и все их предки. А сам Коля… — она сглотнула и посмотрела на дно чашки. — Знаете, на даче он часто говорил: «Нина, я точно знаю, где на этот раз труба потечёт», и показывал конкретное место. И ведь действительно протекало — через неделю или через месяц, но ровно там, где он указал.

— И вы ему верили?

— Конечно верила. Раза три проверила, убедилась, что всё сбывается со стопроцентной точностью, и перестала сомневаться.

Поставив чашку на стол, она внимательно посмотрела мне в глаза:

— Молодой человек, вы клоните к тому, что мой Коля тоже принадлежал к одному из этих ваших древних родов?

— Я хочу сказать, что Горчаковы исторически являются водным родом. И Шуйские, скорее всего, прекрасно знали о происхождении вашего мужа, так что целились они в него не случайно и уж точно не из-за грузовика. Для них разорить и обескровить чужой род — это целенаправленная политика, чтобы ослабить конкурентов и подрезать им корни. Именно этим они безнаказанно занимаются последние тридцать лет.