— А я — не двадцать третий, — сказал я.

— Это они увидят. И тогда — начнётся настоящая война.

Все молчали.

— Сеня, — сказала Лиза после паузы. — Можно я скажу как сестра, а не как член Совета?

— Да, конечно.

— Я не хочу, чтобы ты ходил туда один.

— Я тоже не хочу, — сказал я. — Но Денис Шуйский сказал, что я должен быть один.

— Шуйский может сказать всё что угодно. Это не значит, что мы должны его слушать.

— Если я приду не один — он встанет и уйдёт. И мы потеряем единственный шанс с ним поговорить.

— А если ты пойдёшь один — мы можем потерять тебя.

— Лиза…

— Сеня, помолчи. — Она впервые повысила голос. — Я тебя в больнице видела четыре месяца. Без сознания. С трубками. Я в палату приходила и не знала, очнёшься ты или нет. Я тебя три недели как обратно получила. И не хочу опять тебя терять.

В кабинете стало тихо.

Лиза смотрела в окно. У неё блестели глаза, но она не плакала — она была не из тех, кто плачет на людях. Она просто смотрела в окно, чтобы мы не видели.

Никифор Палыч тихо встал. Подошёл к ней. Положил руку — большую, старческую, в венах — ей на плечо. Не сказал ничего. Просто положил руку ей на плечо.

Лиза накрыла его руку своей рукой.

Я смотрел и понимал, что эта сцена — она была не моя. Она была между ними двоими — старым дворецким, который знал её с пяти лет, и взрослой женщиной, которая в этом доме когда-то была девочкой. И моё «я понимаю, Лиза» здесь было лишним.

Я промолчал.

Заговорил Салтыков. Тихо, ровно.

— Лиза. Арсений не пойдёт один. Это технически невозможно. Я уже понял.

— А как?

— А вот так. Слушайте.

План Салтыкова был простой и в то же время по-своему гениальный.

Денис Шуйский сказал: «Приходите один». Это значит — без сопровождения, без адвоката, без свидетелей. Но «один» не означает «без связи с миром». Если на встрече нет ничего криминального — то и проверять он не будет: смысл? А если будет проверять — значит, готовится к чему-то нехорошему, и нам это нужно знать заранее.

Поэтому:

Первое. Я иду на встречу с записывающим устройством. Не телефон — телефон они могут попросить выложить. Маленький диктофон, который Паша утром купит в специализированном магазине, размером с пуговицу, спрятанный в воротник пальто.

— А если найдут?

— Не найдут, — сказал Паша. — Я знаю модели. Их обнаруживают только при специальном досмотре с детектором, а такого досмотра они тебе делать не будут — это уже криминал. Максимум — попросят выложить телефон и часы.

Второе. Я иду с включённой геолокацией. Лиза, Дима и Паша знают, где я. Если я выхожу из точки встречи или геолокация пропадает дольше чем на десять минут — они едут туда.

Третье — самое важное. Перед встречей я звоню Корнеевой и официально, под запись, прошу её зафиксировать факт: «Сегодня в полдень состоится встреча с представителем „Шуйский Капитал“ по поводу дела номер такой-то». Это не для суда, а для документа. Если со мной что-то случится — Корнеева подтвердит, где и с кем я был. Шуйские об этом не узнают, но сам факт того, что у меня есть такая страховка, делает любые «несчастные случаи» нерентабельными для них.

— Логично, — сказал Паша. — Это создаёт документальный след, который потом нельзя стереть. Они умные — они это просчитают, даже не зная, что страховка есть.

Четвёртое. Сама встреча — где? Денис Шуйский ещё не прислал адрес. Если он назначит свой офис — отказаться, предложить нейтральную территорию. Кафе. Ресторан. Открытое место с людьми.

— А если он настоит на своём?

Салтыков помолчал.

— Если он настоит на своём — это уже сигнал. Тогда идём по плану «б». Это значит — я и Паша ждём тебя в машине у входа. Мы будем не «с тобой», а — рядом. Если выходишь через полтора часа — встреча прошла успешно. Если долго не выходишь — мы заходим.

— И что вы там сделаете? Драться будете?

— Не драться, — сказал Салтыков. — Светиться. Просто зайдём и попросим тебя. Они не смогут нам отказать на глазах у своих сотрудников. Шуйские — публичная компания. Скандал в их офисе — последнее, что им нужно.

Я кивнул.

— Хороший план.

— План то хороший, — согласилась Лиза. — Но я всё равно нервничаю.

— Это нормально, Лиза, — сказал я. — Я тоже нервничаю.

— А я — нет, — неожиданно сказал Никифор Палыч.

Все повернулись.

Старик сидел прямо. Лицо у него было спокойное — то самое, привычное.

— Барин, простите старика. Я в этом доме сорок один год. С Сергея Андреевича. Я вашего отца пятнадцать лет провожал на такие встречи. И я знаю одну вещь. — Он помедлил. — Шуйские не убивают на встречах. Это не их манера. Шуйские убивают тихо, медленно, через бизнес, через стресс, через «препарат группы Б». Так, чтобы не было свидетелей и не было следов. На встречу с Денисом Игоревичем барин Арсений Сергеевич придёт и оттуда же уйдёт — живой и здоровый. Это я гарантирую. Сорок один год опыта.

Все молчали.

— Спасибо, Никифор Палыч, — сказала Лиза тихо.

— Не за что, Елизавета Сергеевна. Я просто стариковский опыт высказал. Молодёжь иногда забывает, что у стариков опыт тоже бывает полезный.

Он сказал это без обиды и без позëрства. Просто констатировал.

— Хорошо, — сказал Салтыков. — План принят. Что ещё?

— Что я скажу Денису Шуйскому, — сказал я. — Это надо проговорить.

— Нет, — сказал Салтыков. — Это как раз проговаривать не надо.

— Почему?

— Потому что, если ты пойдёшь с готовым сценарием, ты будешь играть. А Шуйский — он не дурак, он играющих видит сразу. Иди как есть. Слушай, что он скажет. Думай головой. Импровизируй. У тебя голова работает лучше, чем у любого из нас. Ты — аудитор. Аудитор не приходит с готовым ответом. Аудитор приходит с вопросами.

Я подумал. И кажется он был прав.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда — давайте есть. Никифор Палыч расстарался. Грех такой вкусной еде стынуть.

Мы перешли в столовую. Никифор Палыч за двадцать минут сделал чудо: три вида сыра с виноградом и грецкими орехами, тонко нарезанная пармская ветчина с дыней (Лиза эту дыню тоже купила, я не сразу понял, куда она её положила), крекеры с домашним паштетом, который у Никифора Палыча, оказывается, всегда стоял в холодильнике, и салат из руколы с грушей и кедровыми орешками — этого я от него вообще не ожидал.

— Никифор Палыч, — сказал Паша, попробовав салат, — а где вы научились так с руколой обращаться?

— В девяностых, Павел Николаевич. Сергей Андреевич держал ресторан. Один. На Пречистенке. Я там пять лет проработал — Сергею Андреевичу понадобился свой человек на кухне, чтобы за персоналом следить. Я заодно научился готовить. Шеф был француз, ругался на меня, что я медлителен, но потом привык.

— У отца был ресторан? — спросил я. — Я не знал.

— Был, барин. Закрылся в девяносто восьмом, после кризиса. Не выдержали. Сергей Андреевич тогда говорил: «Палыч, ресторанный бизнес — это болезнь. Я переболел». И больше не открывал.

Лиза смотрела на Никифора Палыча с открытым ртом.

— Никифор Палыч, я тридцать лет в этом доме — и я только сейчас узнала, что у папы был ресторан.

— Так Сергей Андреевич не любили вспоминать, Елизавета Сергеевна. Закрытие тяжело пережил. Я и не рассказывал.

— А что ещё мы про папу не знаем?

— Много чего, Елизавета Сергеевна. Но это другая беседа. Сейчас — кушайте.

Мы ели. И впервые за всё это время в доме — настоящее это время, не «как было при отце», а сейчас, — были полноценно живые. Четверо молодых и что немаловажно живых людей и один старик, который, оказывается, в прошлом директором французского ресторан, и который сидит с нами за столом, а не стоит у двери.

В какой-то момент Паша поднял бокал — мы пили вино, тоже из лизиной «Азбуки», что-то итальянское, я в винах не разбираюсь. И подняв бокал сказал:

— Я хочу выпить за Никифора Палыча.

Никифор Палыч на секунду опешил.

— Павел Николаевич…

— Помолчите, Никифор Палыч. Я к вам в этот дом приехал в первый раз в субботу. Я вас после комы знаю всего пять дней. И за эти пять дней я понял про вас одно. Вы — фундамент этого дома. Не «персонал». Не «дворецкий». Фундамент. Без вас дом бы рухнул. А с вами — стоит. Я думаю, я говорю за всех, когда я поднимаю этот бокал.