Я смотрел на него.

— Этот договор существует, — сказал он, — потому что мы его найдём. Это не угроза, Арсений Сергеевич, это констатация. У нас прекрасные юристы, надёжные эксперты, проверенные нотариусы. Все экспертизы подтвердят, что подпись принадлежит вашему отцу. И суд поверит — не потому что мы кого-то купили, всё гораздо тоньше, — а потому что у нас будут идеальные документы. Идеально оформленные, идеально датированные, идеально вписанные в архивную хронологию.

— Это подлог.

— Это работа, — сказал он спокойно. — В нашем мире. И в вашем, кстати, тоже — просто вы раньше об этом не задумывались.

Он замолчал на секунду.

— И когда суд подтвердит долг в полмиллиарда — у вас не будет ни особняка, ни Тверской земли, ни возможности что-либо собрать. И у вашей семьи тоже ничего не останется. А ваши новые друзья — Салтыков, Горчаков и остальные — увидят, что вы потеряли всё, и тихо разойдутся по своим углам. Вы же переедете в съёмную квартиру где-нибудь в Кузьминках. Как двадцать три человека до вас, которые пытались с нами спорить.

В кабинете повисла тишина. Только люстра под потолком чуть слышно позванивала — где-то в системе отопления.

Я смотрел на Дениса Шуйского — на его спокойное узкое лицо, на тонкие часы, на пустой стол с одним чайником.

Он только что — ровным голосом, как обсуждают погоду или меню — сказал мне, что подделает документы и засудит меня на полмиллиарда. И он мог это сделать. Я не сомневался ни секунды.

— Это ваше последнее слово? — спросил я тихо.

— Это моё честное слово, — ответил он. — Я могу солгать, когда нужно, но не люблю — это расход энергии. Первое предложение — щедрое, я бы на вашем месте его принял. Если откажетесь — будет второе. Договор из двенадцатого года, долг в полмиллиарда, и конец. Я не угрожаю, Арсений Сергеевич. Я предупреждаю. По-родственному, как мы и договаривались.

Я молчал.

И пока молчал — у меня в голове щёлкнуло.

Он только что совершил ошибку. Большую.

Если ему придётся подделывать документ из двенадцатого года — значит, настоящих документов у них нет. Восемь лет схемы, двадцать два дела — и ни одной законной бумаги, на которой можно засудить меня по-крупному. Только тот февральский договор. И тот спорный — иначе они бы не пришли договариваться.

А раз придётся подделывать — то Совет родов, когда соберётся, потребует доказать подлинность. И эксперты Совета — не московские, не прикормленные, а независимые — установят, что документ свежий. А по Уложению использование поддельных доказательств в споре между родами — это автоматическое поражение. По статье 11.4.

И главное — всё, что он сейчас сказал, записано на диктофоне под лацканом моего пиджака, который я, разумеется, не снимал.

Признание в готовности к подлогу. С суммой. С описанием механизма. Добровольно, без принуждения.

Это была не угроза. Это был подарок.

Но я этого не показал.

— Денис Игоревич.

— Да?

— Дайте мне неделю.

Он чуть наклонил голову.

— Неделя — это много.

— Меньше не могу. Мне нужно поговорить с семьёй, с адвокатом, с теми, кого вы назвали моими новыми знакомыми. Я не могу решать за всех в одиночку.

— Хорошо. — Он кивнул. — Неделя. До восемнадцатого ноября включительно. Восемнадцатого в полдень — либо подписываем первое предложение, либо подаём иск по второму. Сообщите решение Кравцову.

— Сообщу.

— Тогда — приятно было познакомиться. — Он встал и протянул руку.

Я тоже встал. Пожал.

Рука у него была сухая и холодная. Холоднее, чем должна быть у человека в тёплом помещении, в костюме, после горячего чая. Я не сразу понял, что меня насторожило, — а потом понял.

У Салтыкова рука горячая. Физически горячая, это его огонь. У всех Шуйских — а они огненный род — должно быть так же или почти так же. А у Дениса рука была холодная. Обычная. Даже чуть холоднее обычной.

У него не было дара.

Сын главы огненного рода — без огня.

Это была вторая важная вещь, которую я вынес с этой встречи. И эту я тоже спрятал.

— До свидания, — сказал он.

— До свидания, Денис Игоревич.

Я вышел из кабинета, прошёл по коридору, спустился по лестнице. Метрдотель открыл мне дверь.

Я вышел на Тверской бульвар.

Снег к этому времени шёл сильнее. Часы на фасаде какого-то здания показывали тринадцать ноль шесть.

Час с небольшим. За час с небольшим в моей жизни поменялось больше, чем я успевал осознать на ходу.

Я пошёл обратно — по бульвару, в сторону Колпачного. Достал телефон, набрал Салтыкова.

— Дима. Вышел. Цел.

— Слава богу. — Я услышал, как он выдохнул. — Ну?

— Две новости. Первая хорошая. Запись есть, и он признался. Прямо под запись. Сказал, что настоящих доказательств у них нет и что они готовы подделать архив. На полмиллиарда.

Пауза на той стороне.

— Это подарок, — сказал Салтыков наконец. — Это именно то, что нам нужно. С такой записью Совет согласится на любые меры — это уже не «возможный прецедент», это прямое доказательство.

— Теперь плохая. У нас неделя. До восемнадцатого. Если до этого срока не соберём Совет — они идут в суд с поддельным договором. И тогда мы проигрываем не шестьдесят семь миллионов, а полмиллиарда.

Длинная пауза.

— Справимся, — сказал Салтыков. — Иди домой. Никифор Палыч там извёлся, наверное.

— Ещё одно, Дима.

— Что?

— У Дениса Шуйского нет дара. Я пожал ему руку — холодная. Шуйские огненные, а у него — ничего. Я почувствовал.

Тишина в трубке.

— Ты уверен?

— Не уверен. Но я почувствовал. Я теперь это чувствую — после тебя, после Морозовой, после Паши. Рука должна быть тёплая. У него — нет.

— Если так, — медленно сказал Салтыков, — то это очень интересно.

— Чем?

— Не по телефону. Дома расскажу.

Я убрал телефон в карман и пошёл дальше — по бульвару, сквозь снег, который ложился на плечи и таял на воротнике пальто. Под лацканом пиджака, у самого сердца, лежал диктофон с записью, которая сегодня стоила больше, чем всё, что я успел сделать за три недели.

В Колпачном меня ждали все четверо.

Лиза открыла дверь раньше, чем я нажал на звонок, — стояла в прихожей, так и не сняв куртку, как будто собиралась сама куда-то бежать.

— Всё нормально?

— Всё нормально.

— Полтора часа, Сеня. Я тут чуть с ума не сошла.

— Встреча затянулась. Извини.

Она отступила, пропуская меня. В прихожей пахло едой — Никифор Палыч, судя по запаху, времени даром не терял.

В гостиной Паша сидел за столом с ноутбуком, Салтыков стоял у окна — он, похоже, только что вернулся с лестничной площадки, где курил. Никифор Палыч вышел из кухни, едва услышал мой голос, посмотрел на меня внимательно, с ног до головы.

— Цел, — сказал я ему.

Он кивнул. Коротко, спокойно — как кивают, получив подтверждение тому, в чём и не сомневались.

— Запись слушаем? — спросил Паша.

— Слушаем.

Он достал из рюкзака адаптер, подключил диктофон к ноутбуку, нашёл нужный файл, поставил воспроизведение. В гостиной стало тихо.

Сначала голос метрдотеля, потом мой, потом шаги, лестница, дверь. Потом — кабинет, тишина, звук наливаемого чая и ровный голос Дениса Шуйского.

Все слушали молча. Лиза села на диван, подобрав под себя ноги. Паша смотрел не в экран, а куда-то в стену, сосредоточенно. Салтыков остался у окна, не двигаясь.

Когда дошло до «этот договор существует, потому что мы его найдём», Лиза тихо сказала:

— Вот же гад.

Больше до конца записи никто не произнёс ни слова.

Паша остановил воспроизведение, закрыл крышку ноутбука.

— Ну, — сказал он. — Это сильно.

— Это очень сильно, — сказал Салтыков, отходя наконец от окна. — Признание в готовности к подлогу. С суммой. Под запись. Добровольно. — Он покачал головой. — Он либо слишком самоуверен, либо вообще не допускал, что ты придёшь с записывающим устройством.

— Скорее первое, — сказал я. — Он привык, что все двадцать два соглашаются. Пришёл с ощущением, что уже выиграл.