Как нестранно это было слышать, но на второй день Лиза на меня наорала.

По-настоящему. Наорала не как сестра, а как человек, который держался-держался и сорвался.

Началось казалось бы с ерунды. Я сказал, что поеду в Воронцово раньше всех, один, проверить, всё ли готово к Совету — «земля родовая, мало ли, надо посмотреть, я хозяин». Сказал между делом, наливая себе чай.

Лиза поставила чашку.

— Один поедешь.

— Ну да. На день раньше. Что такого.

— На день раньше. Один. В Тверскую глушь. Где у Шуйских, между прочим, уже один раз сожгли человеку дом вместе с семьёй. — Она говорила тихо, и от этого было хуже, чем если бы кричала. — Ты вообще думаешь иногда головой? Или у тебя там только цифры?

— Лиза, я просто хочу проверить…

— Ты просто хочешь проверить. — Она встала. — Знаешь, что я делала четыре месяца, пока ты «проверял» дно в этом своём «Альбатросе»? Я сидела в больнице. Каждый день. Я держала тебя за руку, а ты лежал как овощ, и врач мне говорил «готовьтесь, может не очнуться». Я хоронила тебя в голове, Сеня. Я уже придумала, что скажу маме. Я уже выбрала, в чём тебя положить в гроб.

В кухне стало тихо. Паша, сидевший с ноутбуком, замер. Никифор Палыч у плиты не оборачивался, но я видел — он перестал двигаться.

— А потом ты очнулся, — продолжала Лиза. — Совсем другой, лучше. И я три недели не могла поверить, что мне второй раз дали брата. А теперь ты опять — «один поеду, проверю». Туда, где жгут дома. — Голос у неё дрогнул. — Я тебя один раз чуть не похоронила. Не дам похоронить второй. Понял? Не дам.

Она замолчала. Отвернулась к окну. Плечи у неё мелко задрожали.

Я не знал, что сказать. Все мои аргументы — «земля», «проверить», «хозяин» — рассыпались. Потому что она говорила не про логистику. Она говорила про то, что любит меня и боится потерять, и не умеет это сказать прямо, поэтому заговорила про все её переживания.

— Лиза.

— Что.

— Я не поеду один.

Она обернулась.

— Не поедешь?

— Не поеду. Поедем все вместе, как планировали. Я был дурак. Извини.

Она смотрела на меня. Потом резко подошла и обняла. Крепко, как то неловко, ткнувшись лбом мне в плечо.

— Дурак и есть, — сказала она в плечо. — Самый главный дурак Воронцовых. А я думала, ты поумнел.

— Я поумнел. Местами.

— Местами. — Она отстранилась, вытерла глаза рукавом, разозлившись на себя за слёзы. — Всё. Хватит телячьих нежностей. Никифор Палыч, что там у вас, есть хочу.

— Через пять минут, Елизавета Сергеевна, — сказал Никифор Палыч, и я услышал в его голосе что-то тёплое.

Паша снова застучал по клавишам — деликатно сделав вид, что ничего не слышал.

С Пашей мы разговорились на третью ночь.

Я не мог уснуть — спустился на кухню за водой, а он сидел там, за ноутбуком, в темноте, подсвеченный экраном. Перед ним стояла кружка остывшего чая.

— Не спишь?

— Не спится. — Он откинулся на стуле. — Работаю. Систематизирую двадцать два дела. Знаешь, что я понял, пока их разбирал?

— Что?

— Они все одинаковые. — Он развернул ко мне ноутбук. На экране — таблица, строки, даты. — Вот смотри. Каждое дело — один и тот же сценарий. К человеку приходит «друг» или «знакомый». Втирается в доверие. Подводит к займу под залог недвижимости. Потом исчезает. Человек не может вернуть, теряет квартиру или дом. Иногда — умирает по дороге. Двадцать два раза. Одно и то же. Как под копирку.

— Ничего удивительного, система отработанная.

— Система, да. — Он помолчал. — Но я не про это. Я про то, что за каждой строкой — человек. Вот, например. — Он ткнул в строку. — Дело номер девять. Семья Климовых. Взяли займ в восемнадцатом году, чтобы оплатить лечение дочери — у неё был рак. Заложили квартиру. Дочь всё равно умерла. А потом Шуйские забрали квартиру за долги. То есть люди потеряли и ребёнка, и дом. Одновременно. — Паша смотрел на экран. — Тут просто строчка. «Климовы. 2018. Квартира. Взыскание». А за ней — вот это.

Я молчал.

— Я когда отца хоронил, — сказал Паша вдруг, не глядя на меня, — я думал, это случайность. Инфаркт. Бывает. Шестьдесят один год, работал на износ, сердце не выдержало. Я себя успокаивал — мол, никто не виноват, судьба. — Он сжал кружку. — А теперь я вижу эту таблицу. И понимаю, что это не судьба. Их двадцать два таких. Систематически. И мой отец — просто строчка номер не помню какой в их списке. И мне от этого… — он не закончил.

— Что? — тихо спросил я.

— Стыдно, — сказал Паша. — Что я успокаивал себя «судьбой». Что я не разобрался. Что я три года прожил, думая, что отец сам виноват — куда полез в шестьдесят лет с грузовиком, старый дурак. А он не дурак. Его развели. Профессионально. А я на него злился. На мёртвого. Три года злился, что он нас в это втянул. — Он провёл рукой по лицу. — А оказывается, это не он нас втянул. Это его втянули. И убили, считай. А я злился.

Я сел напротив него.

— Ты не знал, Паша.

— Не знал. Но злился. — Он посмотрел на меня. — Знаешь, зачем я на самом деле во всё это влез? Не ради справедливости. Не ради других пострадавших. Я честно скажу — мне на них, в общем, было плевать поначалу. Я влез, чтобы перед отцом извиниться. Перед мёртвым. За то, что три года на него злился. Это эгоистично, да?

— Это жизненно, — сказал я.

— Жизненно, — повторил он. — Может быть. — Он закрыл ноутбук. Стало совсем темно, только фонарь за окном. — Слушай, а для тебя это не странно? Ты отца не помнишь вообще. А я своего помню — и злился на него. Получается, ты в лучшем положении. Тебе не на что злиться.

Я подумал.

— Мне есть наверное, на что злиться, — сказал я. — Только я не помню, на что. Я знаю, что прошлый Арсений отца, наверное, ненавидел — раз так жил, раз спился, раз с Лопухиным связался против отцовской воли. Где-то там, в стёртой памяти, у меня к отцу целый счёт. Я просто его не вижу. И знаешь, что хуже всего?

— Что?

— Что я не могу с ним помириться. Ты — можешь. Через эту вот работу. Ты для отца это делаешь — и это и есть примирение. А я с отцом помириться не могу, потому что не помню ссоры. Я даже не знаю, за что мириться. Я просто хожу по его дому и пытаюсь… — я поискал слово, — …познакомиться с ним уже мёртвым, как говорится задним числом.

Паша молчал.

— Получается? — спросил он.

— Иногда. — Я посмотрел в окно. — Вот сегодня Прохор Гаврилыч рассказал, что отец деревню тридцать лет на плаву держал. Дорогу строил, школу спасал, а я этого не знал. И когда узнал — отец стал чуть ближе. Реальнее. Я по кусочкам его собираю. Из чужих рассказов. Из его записей. Как пазл, в котором половина деталей потеряна.

— Соберёшь, — сказал Паша.

— Может быть. — Я встал. — Спи, Паша. Завтра рано вставать.

— Угу. — Он не двинулся. — Арсений.

— Да?

— Спасибо. Что влез в это. Что меня нашёл. Я бы сам никогда, сто пудово сидел бы в Питере, злился на отца дальше. А теперь хоть что-то правильное делаю. Спасибо.

— Это тебе спасибо, — сказал я. — Без тебя я бы в этих двадцати двух делах утонул. Ты их в систему собрал. Это твоя работа.

— Это моя работа, — согласился Паша. И впервые за вечер чуть усмехнулся. — Программист на службе у магического Совета родов. Если б мне год назад сказали — я б ржал.

— А теперь?

— А теперь — нормально. — Он открыл ноутбук обратно. — Иди спать. Я ещё посижу. Климовых до разберу. Дело номер девять. Пусть хоть в нашем списке будут не строчкой, а людьми.

Я ушёл. А он остался сидеть в темноте, разбирать чужое горе, потому что своё разобрать не мог.

Но больше всего меня поразил разговор, который я подслушал случайно.

Безухов и Никифор Палыч. Двое стариков. На четвёртую ночь.

Я опять не спал — последнее время плохо спалось, слишком много всего — и шёл на кухню, когда услышал голоса. Тихие. Остановился в коридоре, не стал входить.

Они сидели на кухне вдвоём. Никифор Палыч и Безухов. На столе — чайник, две кружки. Свеча — Никифор Палыч всё-таки нашёл для старика свечу чтобы ему было привычнее, и они сидели при свече, не зажигая лампу.