Игорь Витальевич молчал. Долго. Смотрел на Салтыкова тяжёлым взглядом. Потом заговорил — голос у него был низкий, рокочущий, привыкший приказывать.

— Признаю, — сказал он. — Совет родов — древнее установление. Я его чту. В отличие от некоторых, — он бросил взгляд на меня, — кто использует древние установления для сведения личных счётов.

— Своё мнение вы выскажете, когда вам дадут слово, — спокойно сказал Салтыков. — Сейчас — процедура. Совет рассматривает дело по обвинению рода Шуйских в нарушении Уложения. Обвинение выдвигает род Воронцовых. Слово — главе рода Воронцовых, Арсению Сергеевичу.

Он посмотрел на меня.

И вот тут — я встал, и у меня на секунду всё поплыло.

Это было даже не от страха, а от тяжести момента. Я стоял посреди старого клуба, передо мной сидел человек, который, скорее всего, убил моего отца. Рядом — люди, которых Шуйские ломали годами. За спиной — Лиза, которая чуть меня не похоронила. И всё это — зависело сейчас от того, что я скажу. От того, не дрогнет ли у меня голос. От меня.

Я вспомнил, что говорил Салтыков. Эмоции отставить. Я — аудитор. Аудитор не доказывает чувствами. Аудитор показывает цифры.

Я открыл папку.

И заговорил.

— Я не буду говорить о мести, — начал я. — Хотя у меня есть основания. Я буду говорить о фактах. Совет — это верховный аудит. А я аудитор. Так что всё по порядку.

Я разложил документы. Руки уже не дрожали — когда я работаю с цифрами, руки не дрожат никогда. Это единственное, в чём я был уверен полностью.

— Факт первый. Двенадцатого февраля сего года я, находясь под воздействием психоактивного вещества, подписал договор займа с компанией «Шуйский Капитал» на сорок пять миллионов рублей под залог родового особняка Воронцовых. Вещество — «препарат группы Б». Заключение токсикологической экспертизы — вот. — Я положил лист. — В крови на момент госпитализации. В обычной аптеке не продаётся. Используется для подавления воли.

Один из юристов Шуйских шевельнулся, хотел что-то сказать. Салтыков поднял руку, мол молчать.

— Факт второй. Договор заверял нотариус Голицын Иван Сергеевич. Тот же нотариус заверял ещё двадцать один аналогичный договор «Шуйского Капитала» за последние восемь лет. Двадцать два дела. Все — обращение взыскания на недвижимость. Все — через одного нотариуса. Вот список из картотеки Мосгорсуда. — Второй лист. — Это не совпадение. Это системное действие.

Я говорил ровно. Перечислял. Голицын. Лопухин — внедрённый ко мне «друг». «Знакомый из гаража», подсадивший Горчакова. Восемь лет травли Морозова. Двадцать два дела. Я не давил на жалость. Я выкладывал факты — один за другим, как выкладывал бы аудиторский отчёт перед советом директоров.

И я видел — это работает. Морозова смотрела на меня с чем-то вроде уважения. Безухов кивал. Даже юристы Шуйских хмурились — они привыкли иметь дело с эмоциональными жертвами, которых легко сбить, а тут перед ними был человек, который говорил на их языке — на языке документов.

— Факт последний, — сказал я. — Самый важный.

Я достал диктофон.

— Одиннадцатого ноября я встречался с Денисом Игоревичем Шуйским в ресторане «Турандот». Наедине. Денис Игоревич сделал мне два предложения. Первое — отказаться от Совета в обмен на компенсацию. Я отказался. Тогда он сделал второе. Я его записал.

Я нажал кнопку.

И в гулкой тишине клуба раздался голос Дениса Шуйского. Ровный, спокойный, чёткий.

«…через две недели мы подаём в суд. И в суде у вас не будет ни единого шанса… у нас появятся новые документы… договор займа от две тысячи двенадцатого года. На сорок миллионов. С подписью вашего отца… Этот договор существует, потому что мы его найдём… Это подлог? Это работа».

Я выключил запись.

Тишина.

Я смотрел на Игоря Витальевича. И увидел, как его лицо медленно багровеет. Жар от него усилился — я физически почувствовал, как в клубе стало теплее. Он повернулся к сыну. Медленно.

— Что это, — сказал он. Это был не просто вопрос. Это было очень тяжёлое и страшное возмущение.

Денис молчал.

Игорь Витальевич смотрел на сына. И в этом взгляде было столько, что я понял — Денис действовал сам. Отец не знал про подлог. Не знал про запись. Денис придумал это сам — и попался сам.

— Я разберусь, — тихо сказал Денис отцу.

— Ты уже разобрался, — прорычал Игорь Витальевич. — На запись.

Салтыков выждал. Дал тишине повиснуть. Потом сказал:

— Совет заслушал обвинение. Доказательства: токсикологическая экспертиза, картотека двадцати двух дел, аудиозапись с признанием в готовности к подлогу. — Он повернулся к Шуйским. — Слово стороне защиты. Игорь Витальевич.

Игорь Витальевич встал.

Он был страшен. Огромный, багровый, пышущий жаром. Я видел, как от его рук идёт марево — как от раскалённой плиты. Он был в ярости — но ярость эту он направил не на нас. На сына. И это было хуже всего для Дениса — я видел, как тот сидит с каменным лицом, не поднимая глаз.

— Я не знал о записи, — сказал Игорь Витальевич. Голос его дрожал от сдерживаемого гнева. — И не знал о намерении подделать документ. Это была инициатива моего сына, который превысил полномочия. Я приношу Совету… — он запнулся, выговаривая непривычное, — …свои извинения за это.

Юристы за его спиной переглянулись — они такого не ждали.

— Но, — продолжил Игорь Витальевич, и голос его окреп, — это не отменяет долга. Договор от двенадцатого февраля действителен. Заём был выдан. Деньги получены. Подпись стоит. Что касается «препарата группы Б» — это не доказано. Экспертиза показывает наличие вещества в крови. Но не доказывает, что заёмщик был недееспособен в момент подписания. Мой сын совершил ошибку с этой записью. Но долг — реален. И я требую его возврата. По закону.

Он сел.

И я понял — он перестроился. Мгновенно. Старый, опытный боец. Сдал сына — публично, чтобы спасти главное. Признал подлог как «инициативу сына» — и отрёкся от неё. А сам уцепился за единственное, что у него осталось: февральский договор. Который формально действителен.

Это был сильный ход. Он пожертвовал ферзём — Денисом, его репутацией, — чтобы спасти партию.

Салтыков посмотрел на меня. Молча. Спрашивая — что ответишь.

И вот тут начались качели.

Я думал, что выиграл. После записи — думал, что всё.

А Игорь Витальевич одним ходом вернул всё назад. Подлог — да, был, но это сын, сына накажем. А долг — настоящий. Сорок пять миллионов. Договор действителен. И «препарат» — недоказуемо, что я был недееспособен.