— Пускай отец знает, — сказал он. — Делать он ничего не станет, тут вы правы, и жениться ему никто не даст. Но мальчишка вырастет и однажды спросит, а мать ему скажет: «Знал». И это другое дело, чем «не знал». Я вам говорю как тот, кому в своё время сказали: «Знал».

Я молчал дольше, чем следовало.

— Она денег не взяла, — сказал я наконец.

— И не возьмёт. Вы ей за доброту предложили, а вышло — откуп.

— Я так не думал.

— Вы так сказали.

Он был прав, и спорить я не стал. Пальцы у меня озябли, и я сунул руки под мышки, как делают здесь все.

— Она одного просила, — сказал я. — Чтобы мальчик побывал на корабле, покуда корабль стоит.

Антипатр повернул голову к рейду. «Камчатка» стояла на двух якорях, и на ней в эту минуту разносили по вантам мокрое, и люди на марсах казались отсюда меньше ногтя.

— Умная женщина, — сказал он. — Просит того, в чём отказать нельзя.

— Отказать можно.

— Можно. А вы откажете?

Над вешалами крикнула чайка, и мальчишки замахали шестами. Третий слева, с перевязанной ладонью, замахал левой и неловко, и я поймал себя на том, что смотрю, не сползла ли повязка.

— Нет, — сказал я.

— Тогда и остальное решится само, — сказал Антипатр. — Он придёт на палубу, и квартирмейстер его увидит. Не узнает, — он это подчеркнул, — а увидит. Мальчишка один из сотни, их тут сотня. Но вы при этом будете стоять рядом.

— И что?

— И вы скажете. Не потому, что решились, а потому, что станет невозможно не сказать.

Он сказал это без нажима, как ставят диагноз, в котором уверены, и мне стало жарко в затылок.

— Вы меня, Антипатр Александрович, очень хорошо устроили, — сказал я. — Себе при этом ничего не оставили.

— Мне-то что оставлять? Я через неделю на байдаре уйду в Карлук, к родне. — Он помолчал. — Если пустите на шлюп третьим, я с ним поговорю.

— С квартирмейстером?

— С мальчишкой. Про корабль. Он же не о том будет думать, что отец, он будет думать, что пушка.

Из поварни вышла женщина с лотком, увидела нас и остановилась. Антипатр снял шляпу, и она прошла.

— Мне на это надобно капитанское слово, — сказал я. — Прежде слова я ей ничего не скажу и вам говорить не велю.

— А после слова?

— После слова скажу сам.

Он кивнул, будто так и думал. Пошёл к пристани. Шагов через десять обернулся.

— Фамилия у него будет материна — Чумовитов. Вы это в голове держите, когда станете говорить с отцом. Фамилию ему уже дали, и переменить её не выйдет.

Наутро, в пятницу, Антипатр сидел у Головнина над приказчичьими книгами. Писаря у капитана теперь не было, и считать ему сел барановский сын, который, по собственным его словам, в училище считал лучше всех. Я принёс подлинник описи и третий список. Подлинник капитан тут же запечатал при мне и положил на угол стола. Застал я их вдвоём: капитана у окна, Антипатра за столом, над раскрытой книгой, при свече, хотя на дворе стоял день.

— Посидите, Вершинин, — сказал Головнин. — Послушайте. Это и вашего дела касается.

Антипатр кивнул мне и снова опустил глаза в книгу. Читал он быстро, не шевеля губами, и складывал в уме, не записывая. Палец его лежал на строке.

— Вот здесь, ваше высокоблагородие, — сказал он. — Строку вписали после, между двумя. Чернила гуще, и перо другое, с нажимом. Места не хватило, и хвост у буквы «у» залез на нижнюю строку. Писали задним числом и подгоняли.

Головнин кивнул и записал что-то себе.

Дверь отворилась, и, не постучав, вошёл Семёнов с подносом. На подносе — чайник и три чашки, одна для него самого. Свою он, подумав, поставил передо мной. Взгляд его на миг задержался на раскрытой книге и на пальце Антипатра поверх строки.

— Не надобно ли чего, Антипатр Александрович? Свечу, может, вторую?

— Не надобно, Потап Кузьмич. Спасибо.

Семёнов поклонился и вышел, и шаги его на лестнице были медленнее, чем обычно.

— Дальше мука. — Антипатр перелистнул назад, к началу года. — На дальнюю артель, а в ней двадцать два человека, девять пудов в месяц, двенадцать месяцев кряду, без фунта разницы. Зимой артель сидит в казарме, летом на промысле, на своём. Так не едят. Так пишут, сколько положено, когда съедено меньше.

— Куда же остальное?

— В лавку. Или к тому, кто лавку держит.

Он перелистнул ещё, далеко вперёд, к осени, и палец его поездил по строкам, отыскивая, и не сразу остановился.

— Сорок бобров списаны подмоченными двадцатого августа прошлого года. Сгнили в складе. — Он придвинул к себе другую книгу, тоньше, конторский журнал, где записывали погоду, и нашёл август. — А в тот день и три дня перед ним дождя не было. Вёдро стояло, юколу сушили на вешалах, и в журнале это записано четырежды кряду. Бобры в сухом складе в вёдро не мокнут, разве их кто в протоке полоскал.

Капитан смотрел на него долго, внимательно, так, как при мне смотрел на Литке, когда тот приносил ему верную обсервацию.

— Где вы этому выучились, Антипатр Александрович?

— При конторе, ваше высокоблагородие. Я в Иркутске при компанейской конторе вырос, у отцовых поверенных. — Антипатр кивнул на меня. — А в Рио Андрей Ильич видел, как я лук выбирал. Лук там продают: сверху свежий, а под ним гнилой. Тут то же. Свежее положено сверху.

Он закрыл книгу и положил на неё обе ладони, плашмя, и посидел так. Капитан ждал, не торопил.

— Книги эти отец двадцать семь лет… — начал он и не закончил. Потом сказал вполголоса, куда-то в стол: — Выходит, я отца ревизую.

Головнин ничего не сказал, и я тоже. Чай в чашках остывал.

— Вы вольны не продолжать, Антипатр Александрович, — сказал наконец капитан. — Я не взыщу.

— Продолжу, ваше высокоблагородие. — Антипатр снова открыл книгу, на том же месте. — Отец бы продолжил.

И стал читать дальше, медленно водя пальцем.

Цепь моя на шлюпе подходила к концу. Двадцать четвёртого я привил двоих марсовых, последних, у кого рубец был стар и бледен. Повторные плечи давали пузырь мельче, звено от звена, и с последних двух я брал бы материю, только не веря ей. Нужны были плечи, оспы не видавшие. Таких среди команды не осталось ни одного. На берегу их было полно, в каждой барабаре, и к завтрашнему дню последнее звено дозревало.

Испанец Бальмис пятнадцать лет назад повёз оспу за океан на двадцати двух сиротах, с руки на руку, по двое на звено. Сирот ему дал король, из сиротского дома в Корунье. Мне детей взять было неоткуда. Матери здешние не отдадут их чужому лекарю с военного корабля ни за деньги, ни по приказу и правы будут.

— Антипатр Александрович, — сказал я. — Одолжите мне завтра вашу фамилию. На час.

— Фамилию? — Антипатр усмехнулся, не глядя на меня. — Плечо, я помню, не годится. Меня в Иркутске привили, в детстве.

— Плечо ваше мне не надобно, Антипатр Александрович. Надобны вы сами, у меня за спиной, когда я подойду к матери с ланцетом.

Он остановился. Скулы у него, материнские, высокие, потемнели, и он отвернулся к воде, на шлюп.

— А по чему они узнают, что я Барановский?

— По лицу.

— В Петербурге по этому лицу меня звали креолом.

— Здесь по нему же будут звать Барановским. Мне это и нужно.

Повернулся он ко мне и посмотрел в упор, и рот у него дёрнулся в усмешку, уже не кривую.

— Когда? — спросил он.

— Завтра. С утра.

— Хорошо. Сюртук надеть или так?

— Так, — сказал я. — В сюртуке вы начальство.

Шляпу он надел уже на ходу и пошёл назад, в контору, к книгам, не оглядываясь.

Снег я послал добывать в тот же день.

Жестянка моя лежала в конторском погребе, на полке, и холод там стоял ровный, градусов пять-шесть по Реомюру. Ровнее холода у неё за весь поход не было. Только погреб оставался на Кадьяке. Впереди лежали Уналашка, Командоры и Камчатка, и в трюме летом теплее, чем в погребе. Нитки и стёкла в жестянке держались, пока держался холод. Цепь на плечах шла сама по себе. Жестянка была запасом на тот день, когда цепь оборвётся, и запас этот надо было довезти.