Из собрания вывезли на одну вещь больше, чем лежало у меня в описи, и в трёх списках, и под печатью у капитана. Сошла ли эта вещь на берег, в Кальяо или здесь, или шла с нами дальше, в трюме, рядом с ящиком у ахтерлюка, окованным той же медью?

А галиот с третьим списком уходил на рассвете.

Края у вмятины были прямые. Я вёл по ним пальцем от угла к углу, и углов вышло четыре, тупых, стёртых по ребру, а между ними пакля слежалась ровным дном. Круглая вещь оставила бы чашку. Здесь лежало что-то с гранями, вдвое длиннее своей ширины. Длину я отмерил ладонью, от запястья до кончиков пальцев и ещё на два пальца, и вышло пол-локтя.

Свечу я поставил на пол в двух шагах, где доски были голые, низко, чтобы свет шёл вдоль пакли и каждая ямка давала тень. Колени у меня давно занемели, и холод с пола поднялся в них до бёдер.

Бурое пятно на дне затвердело коркой и под ногтем не подалось. Я нагнулся к нему, почти касаясь носом. Скипидар за месяцы выветрился, пахло им едва, а под скипидаром шёл другой дух, сладковатый и тяжёлый. Горло у меня сжалось раньше, чем я вспомнил, где дышал им прежде. В трюме, с фонарём в руке.

С рейда через воду донёсся до меня колокол. На шлюпе пробили четыре склянки, два часа пополуночи.

Галиот снимался на рассвете. Шкипер объявил это вечером на всю контору, громко, чтобы слышал капитан, и плюнул в протоку. В июне солнце вставало здесь к трём часам, и настоящей ночи на этой широте летом не бывает. Оно уходит под край неглубоко, до утра ходит под ним вдоль севера, и небо там так и не темнеет. В той жизни я знал это по книгам. Здесь я вторую неделю засыпал при свете и при свете просыпался. В щели над воротами склада уже серело. До восхода оставался час, а то и меньше. За этот час третий список надо было запечатать и свезти на галиот, а между складом и галиотом лежали гавань и шлюп, и на шлюпе спал капитан.

Третий список лежал у меня за обшлагом, сложенный вчетверо, вместе с пером, а дорожная чернильница висела на шнурке у пояса, как я завёл на описи. Я вынул всё и разложил на днище пустого бочонка у стены. Чернила за ночь загустели, и перо я обмакнул дважды.

Строку я уже видел, всю, до буквы. «Шестьдесят второе. Гнездо в нижнем ряду, пустое, длиною в пол-локтя, о четырёх углах. На дне пятно бурое, пахнет скипидаром». Дописать её было делом минуты, моей рукой, которую на шлюпе нынче знали лучше своей.

Под этой строкой не стояло бы ни одной подписи, кроме моей, и часа при ней не было бы. Ночью, в пустом складе, тот, кто вёл опись, приписывает строку к списку, который утром запечатают. Ровно так писарь Пестов вписал строку моей рукой в мой подписанный лист и сидел теперь за это у канатного ящика. Список, разошедшийся с подлинником хоть на строку, в Петербурге не стоил бы ничего и подлинник утянул бы за собой.

Рогожу я потянул на место. Легла она на пустые гнёзда и на вмятину, и место стало таким, каким стояло в понедельник, когда конторские подписали последнюю строку. Утром список уйдёт, в Петербурге прочтут шестьдесят одну строку под четырьмя подписями, и лживой среди них не найдут ни одной. Шестьдесят вторую не прочтёт никто, покуда её не напишет чужая рука. Часовой у ворот видел только, что я сидел на полу со свечой.

Пальцы у меня закоченели на рогоже. Я держал её, пока не заломило в суставах, и откинул назад.

Встал я не сразу. Колени не разгибались, и первые шаги к воротам я сделал, держась рукой за штабель.

В воротах стоял Семёнов, в кафтане, накинутом на исподнее, со свечой в руке. За ним маячил конторский, отпиравший мне склад, и по тому, как он дышал, видно было, что за Семёновым он бегал бегом. Свеча у Семёнова дрожала, воск капал ему на пальцы, и он этого не замечал. Глядел он мимо меня, на откинутую рогожу и на паклю, разложенную по полу горстями, и лицо под бородой посерело.

— Печать на дверях моя, господин лекарь, — сказал он. — Чего в складе недостанет, с того и спрос, чья печать.

— Недостало не при вас, Потап Кузьмич, — сказал я. — Месяцы назад, и не здесь. Часовому скажите, чтобы до капитана к месту никого не пускал.

Он перекрестился, не выпуская свечи, воск брызнул ему на бороду.

Шлюпка со шлюпа ночевала у пристани, под рогожей, с двумя гребцами, на случай, ежели с берега понадобится на шлюп. Гребцы спали, привалясь друг к другу спинами. Я растолкал обоих, и они молча сели к вёслам. Вода в гавани стояла гладкая и серая, как олово, и от вёсел по ней расходились круги. Список я держал за пазухой, прижимая локтем. Шлюп стоял на двух якорях, тёмный, с одним фонарём на юте, и рос медленнее, чем мне было нужно.

Вахтенный выслушал меня у трапа и пошёл будить капитана сам.

Головнин принял меня в рубахе, с волосами, примятыми подушкой на одну сторону. Свечу он зажигал сам. Спичка чиркнула, трут затлел, первая серная спичка зашипела и погасла, а вторая сломалась у него в пальцах. Занялась третья. Запахло серой, и свеча осветила карту на столе, придавленную по углам грузилами, и на краю стола два пакета. Один лежал под сургучом, и запечатал его капитан в пятницу, при мне. Второй, толстый, был перевязан бечёвкой и ждал утра.

Сесть он мне не предложил и сам не сел. Слушал стоя, положив руку на спинку стула. Доложил я коротко, как докладываю о больном. В нижнем ряду третьего места нашлось одиннадцатое гнездо, пустое, длиной в пол-локтя и с четырьмя углами, и на дне его бурое пятно пахнет скипидаром. При первой описи я его не счёл. Видели конторский и часовой. Семёнов пришёл после.

Пока я говорил, он глядел на запечатанный пакет, и пальцы его на спинке стула не шевельнулись ни разу.

— Подлинник у меня под печатью с пятницы, — сказал он. — Список ваш сверен с ним строка в строку.

— Сургуча ломать не надо, ваше высокоблагородие.

Тут он поднял на меня глаза. Смотрел он недолго и промолчал. Потом сел, сдвинул карту вместе с грузилами и придвинул к себе чистый лист.

«Дополнение к описи, учинено по осмотру в ночь на 4-е июня». Заглавие он вывел крупно, а дальше писал мелко и быстро, не останавливаясь, и я читал его строки вверх ногами, стоя у стола. Писал он моими словами, только короче. Фамилию часового он спросил у меня, не поднимая головы, и вписал. Дописав до половины, он спросил о другом.

— Отчего вы не сочли нижний ряд при первой описи?

Этого вопроса я ждал с той минуты, как нащупал углы. Ответа у меня было два. Один гладкий, что гнёзда шли в один ряд, а под ними лежала подстилка, и подстилку в опись не пишут. Другой был правдой.

— Не считал, ваше высокоблагородие. Верил верхнему ряду.

Перо у него не остановилось.

— Так и напишем, — сказал он.

И написал. «При первой описи гнёзда счислены по верхнему ряду, нижний же ряд не разбирался». Свою вину я прочёл вверх ногами, его почерком, и уши у меня загорелись. Он посыпал лист песком, стряхнул песок на пол, поставил число и час и расписался, а перо подал мне.

— Ниже. Как осмотревший.

Расписался я ниже.

Третий список он взял у меня, развернул, пробежал глазами последний лист и вложил в толстый пакет, к рапорту. Пакет он перевязал крест-накрест и запечатал узел. Только после этого он сложил дополнение вдвое, подсунул его под бечёвку снаружи и растопил сургуч над свечой второй раз. Печать легла на бечёвку поверх листа, так что вынуть лист, не сломав её, было нельзя.

— К подлиннику, что у меня под печатью, и ко второму списку, что идёт с рапортом в Петербург сухим путём, будет такое же, моей рукой, — сказал он. — Утром. Пакет свезёте сами. Шкиперу в руки, под расписку.

Пакет он подал мне через стол и снова взялся за карту. Больше он ничего не сказал.

Шкипер галиота стоял на палубе в шапке, надвинутой на брови, и смотрел, как его люди выбирают якорный канат. Меня он завидел издали и закричал, ещё когда шлюпка не подошла.

— Неделю держали! — кричал он. — Неделю! А пакет в последнюю минуту!