Аврелий окинул монеты взглядом, поднял его на меня, потом перевёл на Торна, потом на Ульфа, который смотрел на всё это с открытым интересом. Судя по лицу, деньги показались писарю скромными. Тем не менее книгу он закрыл, и медяки исчезли внутри неё бесследно.

— Возражение подано держателем долгового обязательства, — сказал он. — Имени в моей выписке нет и быть не может, оттого что долг мою избу никак не касается, я ведаю мёртвыми. Скажу вам другое, и скажу как человек, который двадцать шесть лет глядит на входящие бумаги. Долговые обязательства заверяют в меняльных конторах. Тех, что берутся заверять бумагу по разорившемуся мастеру, в городе немного, и все они сидят за Моррой, в Заречье, возле Кожевенного моста. Оттуда ко мне такие возражения и приходят, все до единого, с одной и той же стороны реки.

Заречье. Туда же ушёл человек в капюшоне, когда Нино видел его в последний раз.

— Стало быть, — сказал я медленно, — если возражения перестанут поступать, человека признают умершим. Я верно понимаю логику?

— Не совсем. — Аврелий сложил руки на стойке. — Возражение подаётся единожды и стоит само по себе, каждый месяц его подтверждать не надобно. Снять его может либо тот, кто подал, либо суд по истечении срока. И вот тут для вас главное.

Он замолчал.

Я вздохнул, потому что сведения были, конечно, полезные, и всё-таки чего-то в них не хватало.

— Может статься, есть ещё что-то, что нам полезно было бы знать, — сказал я.

Писарь смотрел на меня глазами, в которых не отражалось решительно ничего.

— Я там у вас пустую страничку приметил, — сказал я. — Откроете?

Аврелий неторопливо оглядел комнату, дверь и узкие окна под кровлей, после чего снова раскрыл книгу. Я положил на разворот ещё десяток медяков.

— Срок по этому прошению истекает до конца лета, — сказал он, закрывая книгу. — До этого дня держателю обязательства надлежит явиться в присутствие лично и подтвердить своё требование, назвавшись и приложив подлинник. Если он не явится, возражение снимается само собой, прошение вступает в силу, и вашего Виго объявляют безвестно отсутствующим. А оттуда до строчки в моей книге ход уже короткий и лёгкий, и никто ему препятствовать не станет.

Я стоял и слушал, как у меня в голове всё это укладывается.

Тот, кто держит бумагу, пятый месяц не показывается никому на глаза. Ходит к чужим воротам в капюшоне и останавливается за десять шагов, прячась от глухого старика при водокачке. При этом до конца лета ему придётся встать перед писцом, назвать себя вслух и положить на стойку подлинник. Значит, он либо готов на это пойти и чего-то ждёт, либо пойти на это не может и тогда потеряет всё разом. Как бы то ни было, у истории появился срок, и появилось место, где этот человек рано или поздно всплывёт.

— Виго живой, — сказал вдруг Ульф.

Аврелий поднял на него взгляд.

— Ульф тут его не видел, — пояснил великан, обводя рукой пространство, будто показывал на могилы за стенами. — Совсем не видел. Он точно живой.

Писарь смотрел на Ульфа долго, и на его лице впервые за весь разговор появилось что-то, отдалённо похожее на растерянность.

— Почтенный Аврелий, — сказал я. — Могу я получить выписку? Простую. О том, что запись о погребении такого человека в книге отсутствует.

— Можете. — Он придвинул чистый лист и взялся за перо. — Это сведение общедоступное, его вправе запросить всякий, и денег я за него не беру. Мёртвые в этом городе принадлежат всем.

Перо заскрипело. Он посыпал строки песком, стряхнул, приложил маленькую печать и протянул мне лист.

— Благодарю вас.

Мы вышли на воздух и остановились у ограды.

— Скверная история, — сказал Торн.

— Так и есть, — согласился я.

Я стоял и смотрел на погост, на серые тёсаные столбы, поднимающиеся по склону ровными рядами, на выбитые в камне молоты, обручи и колёса. Солнце лежало на них плоско, и от каждого столба тянулась короткая тень. Где-то там, за третьим рядом, чернел вход в Костницу.

Может, Ульф и вправду их видит. Может, они и не уходят никуда, а просто стоят и ждут, пока мы перестанем шуметь. Я подумал о Брике, о том, как он тащил на кузню котелок, слишком тяжёлый для его рук, и как гордился поручениями, и как его лицо после всего выглядело спокойным, будто он просто заснул после долгого дня. Может, он и не остался в Оплоте. Может, шёл за нами всё это время, через Замок, через Костяной Яр, через море, и стоял рядом, когда я ковал эти чёртовы петли.

Грудь налилась тоской, тяжёлой и внезапной, я сам не понимал, откуда она взялась именно сейчас.

— Если он жив, — сказал я вслух про Виго, — то…

— То его можно найти, — закончил Торн.

Я посмотрел на него.

Обратно мы пошли не через Овчинные ворота, а забрали правее, к Речным, потому что оттуда дорога вела прямиком в Пояс, и всю эту дорогу я вертел в голове одно и то же, никак не находя, за какой конец браться. Выписка лежала у меня за пазухой, с маленькой печатью, и в ней чёрным по белому стояло, что человека по имени Виго в городе никто не хоронил. Она доказывала ровно то, что доказывала, а дальше упиралась в глухую стену, потому что живого человека мне эта бумага не показывала и адреса его не называла.

Улицы Пояса к полудню разошлись вовсю. Возле каждой второй двери стояли выносные столы, на которых лежал товар, и я, сам того не желая, начал по привычке цепляться взглядом за работу. У жестянщика на углу висели вёдра с закатанным краем, сделанные так ровно, что я невольно замедлил шаг. Дальше сидел точильщик с ножным приводом, и колесо у него шло без биения совсем, что в таком станке достигается только терпением хозяина. За ним шумела мастерская колёсника, где двое парней натягивали железную шину на обод, и шина села с шипением, которое означает, что мерку сняли верно.

Забавно всё-таки устроена жизнь. Я стою посреди города, где ремесло льётся из каждого двора и каждой подворотни, где триста тысяч человек каждый день покупают, чинят и снашивают железо. Я делал вещи, которыми убили Морского Владыку и усыпили существо размером с гору. И при этом прямо сейчас у меня нет ни горна, ни наковальни, ни права взять заказ дороже пяти серебряных, и всё, что мне остаётся, это ходить по кладбищенским конторам и выпрашивать выписки у писаря с застёгнутым воротом. Странное чувство. Раньше оно бы меня разъедало, а теперь я его просто отмечал и шёл дальше, как отмечают погоду.

Торн остановился шагах в десяти впереди, у распахнутых ворот, за которыми работали в четыре руки. Я подошёл и встал рядом. Внутри двора здоровый мужик в кожаном переднике садил кувалдой по толстой полосе, а мастер держал её клещами и поворачивал, работали они молча, потому что за годы видимо у них давно всё было проговорено. Ульф ушёл дальше по улице, к лотку с сушёными яблоками, потому что Пых на его плече затрещал требовательно и настойчиво, и великан, разумеется, немедленно двинулся исполнять.

Я посмотрел на Торна сбоку и увидел его глаза. Он смотрел на кувалду.

Кувалда у него осталась в каверне под Иль-Ферро, вместе с той жизнью, где он был сильнейшим претендентом Нижнего Круга и где его называли по имени, а не «пепельным калеченым». Я об этом как-то ни разу не подумал по-настоящему, а он думал об этом, наверное, каждый день.

— Хорошо мужик бьёт, — сказал Торн, не отрывая взгляда. — Он учился в местах вроде наших. Не в самих Рудах, а где-то с похожей породой.

— С чего понял?

— По ногам сперва. — Он чуть повёл подбородком. — Он стоит широко и низко, будто под ним не двор, а мокрый настил над стволом. У равнинных стойка выше, они силу берут из плеча, а этот ведёт корпусом и роняет вес сверху, только в самом конце добавляя кистью. Так учат там, где потолок низкий и размахнуться толком негде. И замах у него короткий, гляди, он его обрубает раньше, чем следовало бы по здешней манере.

Мы постояли, слушая, как звук уходит в колоду и возвращается глухим отзвуком. Я собрался с мыслями и сказал то, что вертелось у меня со вчерашнего дня.