— Слушай. Про левую руку.

Торн повернул голову.

— Молотом ты, положим, уже не ударишь так, как бил прежде, и мы оба это понимаем, — сказал я спокойно. — А вот ручником левой ты работать сможешь, и я в этом уверен, потому что видел, как ты левой уголь перебирал и как ты им в раме камень простукивал. Рука у тебя живая и слух при тебе. Переучиваться долго и противно, я знаю. Только чем раньше начнёшь, тем меньше потеряешь.

— Мастерской у нас нет, — сказал он.

— Мастерской нет, — согласился я. — Зато есть Крепин. Двор у него работает каждый день, у него две наковальни и мальчишки, которых он к железу не подпускает. Он мне обязан, он меня зовёт заходить, и он будет только рад, если у него во дворе кто-то встанет и начнёт бить. Хочешь, я с ним поговорю. Постоишь у него недельку, набьёшь левую. А когда у нас появится свой двор, ты войдёшь туда готовым и начнёшь с первого дня.

Торн долго смотрел на работающих. Лицо у него оставалось мрачным, я по нему давно научился ничего не читать, и всё-таки видел, что он думает всерьёз, а не отмахивается.

— Я тут прикидывал кое-что, — сказал он наконец.

— Что?

Он повернулся ко мне и поднял перевязанный обрубок.

— Как думаешь, руку мне сделать можно?

— Из металла? — спросил я.

Торн не ответил сразу. Он смотрел на собственную культю с тем выражением, с каким смотрят на чужую поломку, которую вроде и надо чинить, да не поймёшь, с какого края.

— Мне не нравится, что все на неё глядят, — сказал он ровно. — Иду по улице, и каждый второй сперва на лицо, потом сюда, а потом делает вид, что не глядел. Баба у ворот отвернулась, мальчишка пальцем ткнул, стражник на заставе хмыкнул. Я себе говорю, что мне всё равно, а привыкнуть никак не выходит.

Я слушал и чувствовал, как под рёбрами тяжелеет. В памяти сами собой всплыли картинки, на которые я в своё время просто не обратил внимания. Солдат у частокола на пограничной заставе, буркнувший про калечного кузнеца. Писец в цеховой приёмной, задержавший взгляд на перевязи чуть дольше, чем следовало. Терция во дворе на Кожевенном съезде, назвавшая его пепельным калеченым при нём же, вслух, и я тогда только усмехнулся про себя над её манерой. Всё это шло мимо меня, потому что меня это не касалось, а его касалось каждый день по десять раз.

— Из металла тяжело будет, — сказал я, разглядывая перевязь. — Тут другое нужно. Лёгкое дерево, плотное и сухое, вроде того же ясеня или самшита, если его достать. Резать по слепку, чтобы форма шла от твоей же живой кисти. Металл пойдёт на тяги, на шарниры в пальцах и на крепление, если мы решим делать не глухую болванку. Дело в том, что это работа не моя. Я тебе сделаю железо, только руку человеческую должен резать тот, кто всю жизнь режет по дереву.

— Мне не надо, чтоб она хватала, — сказал Торн. — Мне надо, чтоб она была похожа. Я на неё перчатку натяну, длинную, до локтя, и всё. Пусть висит, как висела бы моя. Тогда перестанут глазеть.

Я снова посмотрел на его культю и на ремень, которым он подтягивал плечо, чтобы легче было ходить.

— Ладно, — сказал я. — Слушай, я всё равно собирался к Ильзе. Двор её рядом с Крепином, они оба старики цеховые и знают в этом городе каждого, кто хоть что-то умеет делать руками. У них и спросим про плотника. Такого, чтобы резал тонко.

— Смастерить-то, положим, смастерят, — сказал Торн. — А держаться она на чём будет?

Я усмехнулся и хлопнул его по здоровому плечу.

— Дружище, у тебя под боком кузнец, который тебе сварганит любую скобу, любую пружину и любой замок, и алхимик, который умеет резать по каналам тоньше всех, кого я знаю. Обезболим, подгоним ложе по культе, наберём войлок под кожу, а если понадобится, придумаем крепление на плечевой ремень так, чтобы не тёрло и не сваливалось. Решение найдётся, тут я не сомневаюсь. Дело хорошее, и раз оно тебя грызёт, откладывать его в долгий ящик глупо. Найдём плотника.

Торн кивнул. Он ничего больше не сказал, и мы пошли дальше, дожидаясь Ульфа, который догнал нас с полной пригоршней сушёных яблок и сразу принялся объяснять Пыху, что жадничать нехорошо, а Пых слушал его, сидя на плече, и хрустел так, будто голодал неделю.

До Медного Ряда мы добрались быстро. Шёл я туда с двумя делами сразу, и второе, если по совести, беспокоило меня даже больше первого. Ильза Гримм сидела в Совете Старшин, знала цеховые порядки насквозь и ненавидела Ланцо так, что эта ненависть держалась крепче любой дружбы. Показать ей выписку и послушать, что она скажет, стоило дороже целого дня беготни по конторам. А ещё у неё сегодня должна была быть Эйра, и мне хотелось увидеть, как там всё складывается. Влезать я не собирался, я дал слово и держал его, только посмотреть в лицо и понять, что она в порядке, мне было нужно. Тот утренний холодок так и не растаял и сидел у меня где-то под ложечкой, как заноза, которую я опять называю мелкой.

Ворота у Ильзы стояли приоткрытыми. Двор её был меньше крепиновского и куда более прибранным, инструмент лежал по местам, ничего не валялось, и по одному этому виду можно было понять характер хозяйки лучше, чем по разговору. Она стояла у верстака с наконечником в руках, в том же чёрном платье и переднике, а на поясе у неё висел молоток с истёртой рукоятью.

Эйры во дворе не было.

Я задержал шаг ровно на мгновение и пошёл дальше, решив пока об этом не спрашивать. Эйра сказала утром, что идёт к Ильзе, и у неё было полдня, чтобы поменять решение или задержаться в десяти местах по дороге, так что делать выводы было рано.

— Пожаловали, — сказала Ильза, не поднимая головы. — С чем?

— Доброго дня, — сказал я и прошёл во двор, оглядываясь по сторонам, потому что чужую мастерскую я разглядываю всегда и ничего не могу с собой поделать. Торн держался чуть позади, у ворот, а Ульф со свойственной ему обстоятельностью сел на скамью у стены и принялся изучать развешенный над ней инструмент.

— Вы в этом городе человек с весом и знаете тут всех, — сказал я. — Мы люди новые, у нас знакомых на весь Соль-Арк по пальцам одной руки. Начну с малого, потому что дело простое и человеческое. Мой друг Торн, — я кивнул назад, — потерял кисть. Отчасти из-за нашего общего дела. Если бы не оно, был бы он сейчас цел.

— Ну, — сухо сказала Ильза и положила наконечник.

— Может статься, вы подскажете, есть ли в столице искусный плотник. Такой, который сумеет сделать… — Я выдержал паузу. — Руку. Так, чтобы от человеческой не отличили.

Ильза подняла голову, и в её лице впервые за всё наше знакомство появилось что-то живое, похожее на интерес. Она отложила тряпицу, вытерла ладони и подошла ближе, разглядывая перевязанный обрубок Торна с прямотой мастера, оценивающего заготовку. Торну это откровенно не понравилось, он напрягся всем телом, но выдержал и не отступил.

— Деньги не вопрос, — добавил я. — Заплатим честно и вперёд, если понадобится.

— Руку, говоришь. — Она наклонила голову набок. — Есть такой человек. Зовут Дитмар, по прозванию Тихая Стружка, сидит на Улице Свечей, во дворе за лавкой переплётчика, третий дом от угла, где висит доска с фигурным вензелем. Резчик. Начинал с образов для святилищ силы, а нынче половину дохода имеет с того, что делает недостающее людям. Пальцы, кисти, ступни. У нас в городе после каждой войны таких заказчиков прибавляется, а после этой прибавится вдвое. Берёт дорого и торгуется скверно, зато любит задачу под стать своим рукам. Он на позапрошлый год сделал ногу одному отставному сотнику, и тот у Собора три года ходит, и никто не догадался, покуда сам не сказал по пьяному делу.

— Как она работает? — спросил Торн тихо.

Ильза отошла к бочке, плеснула воды на лицо и на руки, вытерлась и заговорила, глядя куда-то поверх наших голов.

— Режет с живого. Снимет мерку с целой руки, слепит из воска, покажет тебе, ты скажешь, что не так, он переделает и покажет снова, и так, пока сам не успокоится. Дерево он берёт выдержанное, лежалое, ждёт его годами, и потому у него готовое не ведёт от сырости. Дитмар хмур и молчалив, ты с ним, пепельный, поладишь скорее прочих. Придёшь, скажешь, что от Гримм. Он мне обязан, я ему в трудный год ставила железо на резцы по своей цене.