— Перчатками по лицу, — уточнил я, стараясь не реагировать на издёвку, которая, несомненно, звучала в интонациях Карасёва. — И прикладом в живот.

— А, ну это меняет дело, — Мишка кивнул с самым серьёзным видом. — Прикладом. Тогда конечно.

— Дык своими глазами видели, товарищ капитан, — вступился Сидорчук. — Приложили его знатно. Он потом до караулки на полусогнутых шёл.

Светлов наконец расцепил пальцы, прекратил пялиться в ёлочки.

— Допустим, — заговорил он, поднимаясь с поваленного дерева. — Допустим, наше появление не вызовет бурную реакцию караульных, и они даже не будут проверять нас особо внимательно. Однако молча всё равно не пропустят. Меня спросят, к кому и зачем. Что отвечать?

— Скажете, что у вас срочная информация для доктора Хартмана. Секретная. И не всякому солдатскому быдлу о ней выспрашивать. Всё как умеете, герр штурмбаннфюрер. И даже если так случится, что на пути нам попадётся сам Хартман или Дитрих, им можно будет впарить сказочку про Раабе. Помните, что вы сказали Дитриху на прощание? Если возникнут вопросы, его найдут. Ну вот. Возникли.

— Возникли вопросы? Ночью? — с серьёзной физиономией переспросил Светлов.

— У Шестого управления ненормированный рабочий день, — пожал я плечами.

Мою шутку Митя не оценил. Он их вообще не ценит. Комсомолец, что с него взять.

— Хорошо, — согласился Светлов после секундной паузы. — Мы внутри. Дальше?

— Дальше по обстановке.

— Это не план, Соколов.

— Другого нет, — ответил я. — Что там в штольне, никто из нас не знает. Где стоит приблуда, сколько вокруг неё народу, как к ней пройти. Будем смотреть на месте. Задача простая. Найти, заложить тол, уйти. Если сделаем всё быстро и чётко, есть шанс, что выберемся живыми.

Светлов хмыкнул неопределённо и перевёл взгляд на Карася. Всё правильно. Командир группы — капитан, последнее слово за ним.

Мишка почесал затылок здоровой рукой. Посмотрел на небо, будто там было написано что-то дельное. Потом на меня.

— План хреновый, — сообщил он. — Но ты прав, других я не вижу. Будет очень странно, если, проехав несколько сотен километров, мы хотя бы не попробуем. Идём сегодня.

— Товарищ капитан, — Светлов сделал шаг к Карасёву. — Вы понимаете, что вся наша группа может просто не выйти из штольни?

— Понимаю, — как ни в чём не бывало ответил Карась, будто речь идёт о чём-то максимально обыденном.

— И всё равно отдаёте нам приказ идти внутрь? — никак не успокаивался лейтенант.

— Вот! — Мишка поднял указательный палец вверх. — Вы очень правильно подметили, герр штурмбаннфюрер. Приказ. И он не обсуждается. Идём сегодня ночью.

— Как скажете… — Митя развернулся, намереваясь забраться в машину, но потом резко крутанулся на месте, посмотрел на капитана и, поморщившись, выдал: — Пожалуйста, будьте любезны, прекратите называть меня штурмбаннфюрером. На нынешнем этапе операции это уже не актуально.

— А кто говорит про актуальность? — хохотнул Карась. — Тут речь про призвание души. А вы ну чистой воды штурмбаннфюрер СС.

Светлов молча зыркнул на капитана яростным взглядом, однако продолжать тему не стал. Полез-таки в «Опель», чтобы начать подготовку.

До темноты оставалось часа три. Потратили мы их с пользой.

Сидорчук вытащил из-под заднего сиденья тол. Двадцать килограммов, шашка к шашке. Разложили по немецким ранцам, которые всю дорогу возили в багажнике для антуража. Вышло по пять кило на брата. Карась, хоть и с одной рукой, от своей доли отказываться не стал. Сразу предупредил: кто опять начнёт ныть про его раненую конечность, получит этим ранцем по башке.

Детонаторы и шнур Ильич достал из запаски, проверил, замотал в ветошь и убрал к себе.

Ранцы сложили обратно в багажник. Автоматы — под ноги. Гранаты поделили.

Потом я подошёл к Светлову.

— Перчатки у вас есть?

Он посмотрел на меня как на идиота, но перчатки из кармана вытащил. Кожаные, добротные. Достались вместе с формой от настоящего Раабе.

— Наденьте. Когда подъедем, из машины не выходите. Говорить тоже особо ничего не надо. Если унтер всё-таки подойдёт, просто начинайте их снимать. Медленно.

Митя несколько секунд молча пялился на меня, потом спросил:

— Вы уверены, Соколов, что вся эта история с перчатками и побитым унтером вообще сработает?

— Нет, — честно ответил я. — Но очень надеюсь на психологию. Собака, знаете, очень быстро запоминает, за какие прегрешения её бьют. Человек делает это ещё быстрее.

— Опять ваша психология… — поморщился комсомолец.

— Слушайте… — я внимательно посмотрел на Митю. — А вот у меня есть вопрос. Знаете, давно хотел его задать. Помните Одессу? Вы устроили драку в комендатуре и сидели там в камере. Хотя точно могли этого не делать. Даже не так. Вы в принципе сделали это специально, уверен. Зачем?

Светлов ответил не сразу. Мгновение он просто молчал, смотрел мне в глаза.

— А сами как думаете, Соколов?

— Думаю, вам просто надо было, чтобы мы с капитаном считали вас идиотом.

— Это тоже, — согласился Митя. — Но не только. Вы искали Аптекаря. В лицо его не знал никто. В той канцелярии сидело человек сорок. Можно было неделю тереться у барьера и ждать, пока он сам себя выдаст. А можно крикнуть на весь зал слово «контрразведка» и посмотреть, кто как себя поведёт. Тридцать девять человек испугались. Один начал складывать бумаги в портфель.

— Погодите. То есть вы срисовали его сразу? Ещё в канцелярии?

— Разумеется.

— А в камере? Я из вас описание этого очкарика полчаса вытаскивал. По слову.

— Вытаскивали, — кивнул комсомолец. — Я не мешал. Меня, Соколов, прислали посмотреть, как вы работаете. Вот я и смотрел.

— Он из-за вашего спектакля чуть не ушёл.

— Чуть, — спокойно ответил Митя. — Вы же его взяли. А камера… Вы же понимаете, если бы ситуация вышла из-под контроля, я смог бы её решить.

Светлов застегнул шинель, пошёл к машине. Уже взявшись за дверцу, обернулся.

— Интендант, кстати, был настоящий, Соколов. И сапёр без ноги тоже. Тут я ничего не играл, с огромным удовольствием начистил тому тыловому уроду морду.

Помолчал, потом добавил:

— Психология, Соколов. Буржуазная лженаука.

И ведь даже не улыбнулся, зараза.

Выехали ближе к полуночи. Раньше нельзя, на объекте ещё полно народу. Позже тоже плохо. Офицер, который является к доктору в три часа ночи, выглядит странно, даже если он из СД.

Сидорчук вывел «Опель» из ельника на дорогу, включил фары. Свет шёл через узкие щели в насадках, видно было метров на десять вперёд. Ехали молча. Говорить по-русски уже нельзя, а по-немецки не хотелось.

Лес кончился как-то сразу. Только что по бокам стояли ели, и вот уже просека, колючка, вышки. Один из прожекторов поймал нашу машину, довёл её до самого шлагбаума. Ощущение — будто стоишь голый посреди площади.

Ильич остановился метрах в трёх от пропускного пункта. Мотор глушить не стал.

Из караулки вышел штурмман. Тот самый, молодой раздолбай. Приблизился к водительской двери, посветил фонарём на Сидорчука, потом в салон. Луч упёрся в Светлова.

Митя даже головы не повернул. Сидел и смотрел прямо перед собой. С таким видом, будто шлагбаум давно должен быть поднят и он искренне не понимает, почему это до сих пор не так.

Штурмман потоптался, а потом вдруг развернулся и потрусил в караулку. Похоже, за старшим.

Унтер появился через минуту, сразу направился к нашему «Опелю».

Двигался он медленно, чуть согнувшись. Видимо, удар в живот не прошёл бесследно. Сильных повреждений, конечно, нет, но тем не менее чувствует себя фриц уже не так бодро.

Подходить к машине вплотную, как днём к «хорьху», не стал. Замер шагах в трёх от двери Светлова. Ближе не полез.

— Герр штурмбаннфюрер… — голос у него был сиплый. — Прошу прощения. Ночью на объект…

Светлов медленно повернул голову. Посмотрел на унтера. Молча. Потом взялся двумя пальцами за правую перчатку и потянул. Не торопясь. Палец за пальцем.