Унтер заткнулся на полуслове. Уставился на эту перчатку, как кролик на удава.

— Мне срочно нужно увидеть доктора Хартмана. Для него имеется информация определённого рода. И вы, унтер, должны понимать, — Митя окинул фрица уничижительным взглядом, будто очень сомневается в умственных способностях солдата. — Вы должны понимать, если эту информацию привёз штурмбаннфюрер СД, то, очевидно, ситуация срочная и нестандартная. Хотите ещё что-то сказать?

— Никак нет, герр штурмбаннфюрер! — вытянулся фриц.

Затем шагнул назад и крикнул своим подручным:

— Открыть!

Усатый роттенфюрер у шлагбаума не пошевелился. Стоял и смотрел на нашу машину. На Сидорчука, на меня, на Карася, старающегося не отсвечивать на заднем сиденье. Нехорошо смотрел. Внимательно. Этот, в отличие от унтера, по морде сегодня не получал.

— Открывай, я сказал! — рявкнул унтер уже со злостью.

Роттенфюрер пожал плечами. Мол, моё дело маленькое. Налёг на противовес, и шлагбаум пополз вверх.

Светлов натянул перчатку обратно. Кивнул Сидорчуку. Ильич тронул машину.

Мы проехали мимо унтера. Он стоял навытяжку и смотрел куда-то поверх крыши. Думаю, больше всего на свете ему хотелось, чтобы этот день наконец закончился.

Площадку пересекли не спеша. У арки торчал ещё один часовой, с карабином. Этот вообще не дёрнулся. Раз машину пропустили на воротах, значит, так надо. Логика железная. На ней, кстати, держится половина всех охраняемых объектов. Что в сорок пятом, что в две тысячи двадцать пятом.

— Чтоб я сдох, — еле слышно выдохнул Карась. По-русски. — Сработало. Светлов, ты эту перчатку сохрани. Внукам покажешь.

— Рано радуетесь, — так же тихо ответил Митя.

«Опель» вкатился под арку. Прожекторы, вышки и унтер с отбитым животом остались за спиной.

Мы были внутри.

Тоннель оказался шире, чем я думал. Два «блица» разъедутся, ещё и место останется. Стены бетонные, пол тоже. Под потолком тянулись кабели, трубы вентиляции и лампы в проволочных сетках. Горела каждая третья. Экономят.

Сидорчук сбросил скорость до пешеходной.

На воротах нам повезло. Унтер понятия не имел, что два дня назад этого самого штурмбаннфюрера дальше шлагбаума не пустили. А вот внутри могут быть те, кто об этом знает.

По обе стороны, метров через тридцать, уходили боковые штреки. Часть закрыта деревянными щитами, часть решётками. За одной решёткой я разглядел ящики. Много. До самого потолка. На ближних — орёл и какие-то номера. Что внутри, чёрт его знает. Архивы, станки, картины из музеев. Немцы сейчас всё подряд тащат под землю, как белки перед зимой.

Людей почти не было. Раз навстречу попались двое в серых спецовках, катили тележку. Прижались к стене, пропустили машину. На нас даже не взглянули. Легковушка, офицерская фуражка торчит в окне. Начальство приехало, чего на него пялиться.

Метров через триста тоннель расширился. Что-то вроде разгрузочной площадки. У стены стояли два пустых «блица», рядом штабель под брезентом. Брезента на всё не хватило. С краю торчали кабельные барабаны. Здоровенные, деревянные, с чёрной маркировкой на щеках.

— Наши, похоже, — тихо сказал Карась.

— Похоже, — согласился я. — Значит, «Колокол» где-то рядом.

Груз свалили здесь не просто так. В правой стене, сразу за штабелем, чернел ещё один проход. Широкий, с рельсами. Рельсы уходили вниз под уклон, на них стояла грузовая платформа с лебёдкой.

Вот он, спуск, про который говорил Раабе. Точно он.

Проход перекрывала решётка. Обычная, из толстого прута, с калиткой. Перед калиткой топтался часовой. Один. Автомат на груди, воротник поднят. На стене рядом с ним висел телефон в железной коробке. Ту же, возле телефона находился металлический ящик, привинченный к стене.

Сидорчук остановил машину за «блицами». Так, чтобы от решётки нас не было видно.

— Один, — шепнул Мишка. — Это хорошо.

Думали недолго. Вариантов всё равно не имелось.

Светлов вышел из машины, одёрнул шинель и направился к решётке. Не спеша, руки за спиной. Походка человека, который приехал проверять и уже заранее всем недоволен.

Часовой его увидел. Вытянулся. Но с места не сошёл и автомат с груди не убрал.

— Герр штурмбаннфюрер, ваш пропуск, — спокойно и уверенно заявил фриц.

Правильный часовой. Службу знает.

— Фамилия? — спросил Митя вместо ответа.

— Роттенфюрер Зайдель, герр штурмбаннфюрер. Прошу предъявить пропуск.

— Кто старший смены? — снова не в тему высказался Светлов.

Он специально говорил тихо. Чтобы расслышать, Зайделю пришлось сделать полшага вперёд и чуть наклонить голову. Смотрел он при этом только на Митю.

Ильич вынырнул из-за «блица» практически у фрица за спиной. Старшина минуту назад выбрался из машины и растворился между грузовиками. Сделал он это так тихо, если честно, что я и сам прибалдел. Ни шагов не было слышно, ни шороха. Не знал, что старшина у нас так умеет.

Сидорчук одной рукой зажал немцу рот, вторая резко ударила снизу вверх. Зайдель дёрнулся, попытался крикнуть. Хрен там. Ильич держал его конкретно. Через пару секунд немец перестал подавать признаки жизни.

Старшина вытащил нож из бочины фашиста, затем они со Светловым аккуратно подхватили уже мёртвого роттенфюрера и оттащили за грузовик.

Мы с Мишкой всё это время сидели в «Опеле», решили так изначально. Один человек может незаметно снять караульного, трое превратят это мероприятие в суету. Да и на хрена одного фрица валить в шесть рук.

— Ловко, — оценил Карась, когда Сидорчук и Светлов вернулись к «Опелю».

— Дык охота, товарищ капитан, — отозвался Ильич, вытирая нож о собственную брючину. — Кабана, его тоже по-тихому надо.

Дальше события пошли гораздо быстрее. Ключ от калитки нашёлся у караульного на поясе. Автомат и подсумки забрал Мишка.

Мы вытащили из багажника ранцы, закинули на плечи. Сидорчук отпер калитку, пропустил нас и прикрыл её за собой.

Лестница шла слева от рельсов. Бетонная, с железными перилами. Ступени узкие, крутые. Лампы здесь горели совсем редко, но кое-что я разглядел.

В стенах по обе стороны были вырублены ниши. В нишах стояли ящики. Одинаковые, зелёные, штабелями по три. От ниши к нише тянулся провод. Не кабель освещения, тот шёл под потолком. Отдельный. Тонкий, в чёрной оплётке.

Карась тоже заметил. Чуть повернул голову, посмотрел на меня. Я кивнул.

Не соврал фриц на допросе. Спуск заминирован. И, судя по количеству ящиков, заминирован так, что наши двадцать кило рядом с этим хозяйством — детская хлопушка. Вот и чудно. Значит, тротил, который притащили мы, станет спусковым крючком для большого взрыва.

Шли молча. Впереди Светлов, за ним я, потом Карась. Замыкал Сидорчук. Мишка сопел. Спускаться по крутой лестнице с ранцем и одной рабочей рукой — удовольствие ниже среднего. Но помощь ему предлагать никто не рискнул.

Чем ниже, тем теплее становился воздух. Наверху изо рта шёл пар, здесь уже нет.

А потом появился звук.

Сначала я его даже не услышал. Скорее почувствовал. Подошвами, через бетон. Потом зубами. Низкий, ровный гул. Он раздавался откуда-то снизу и с каждой ступенькой становился плотнее.

В левом виске прострелило.

Я остановился. Карась едва не ткнулся мне в спину.

— Ты чего? — шепнул он одними губами.

— Ничего.

Соврал, конечно.

Этот звук я уже слышал. Один раз. В две тысячи двадцать пятом году, на складе завода «Красный Луч». Перед тем как умер.

Лестница закончилась площадкой. Рельсы шли дальше, через железные ворота. Одна створка была приоткрыта, из щели падал свет. Гудело за ней.

Мы встали у стены, в тени. Я подобрался к щели, заглянул.

Зал оказался большим. Метров тридцать в длину, потолок сводчатый. И посреди этого зала стояло оно.

Два стальных купола. Метра по три высотой, на бетонном основании. Формой — точь-в-точь церковные колокола, только без языков. Отсюда, собственно, и название.

Вокруг, как зрители в цирке, выстроились рентгеновские аппараты. Штук двадцать. Те самые, которые фрицы вытащили из госпиталей. Между ними — свинцовые щиты. Вдоль стены тянулись железные шкафы, за стёклами светились лампы размером с трёхлитровую банку. По полу змеились кабели. Толстые, в руку.