Второй техник, тот, что копался в недостроенном куполе, выбрался наружу сам. Задом, на четвереньках. Увидел Карася, который замер у ворот с автоматом, сразу поднял руки и уселся на пол. Умный человек. Всегда приятно иметь дело с умными людьми.

Оставался Дитрих.

Он сидел за сейфом и, судя по всему, никуда оттуда вылазить не собирался. Позиция у фрица была, чего уж скрывать, отличная. Спину прикрывает стена, спереди — сталь толщиной в ладонь. В «вальтере» ещё патрона четыре, плюс наверняка имеется запасная обойма. Так он может сидеть хоть до утра.

А вот у нас времени не было вообще. Наверху, за грузовиком, лежит мёртвый часовой, которого могут найти в любую минуту. Мы же вместо того, чтобы быстро делать своё дело, устроили здесь развлекательное стрельбище.

— Миша! — крикнул я Карасю. — Прижми его!

Капитан дал от ворот длинную очередь. Стрелял одной рукой, от бедра. Попасть так в кого-то практически невозможно, но этого и не требовалось. Пули застучали по сейфу, Дитрих затихарился.

Я рванул с места. Не напрямик, а по дуге — вправо, вокруг купола, стоявшего в лесах, мимо рентгеновских аппаратов. Ранец на бегу колотил по спине. Гул от приблуды здесь, вблизи, был такой, что у меня заломило зубы. В виске уже не стреляло. Теперь там сидел раскалённый гвоздь, по которому кто-то со всей дури лупил молотком.

Плевать. Потом разберёмся.

Выскочил я с той стороны, откуда фриц меня совсем не ждал. Сбоку. Он сидел на полу, привалившись плечом к сейфу, и менял обойму. Услышал мои шаги, начал поворачиваться.

Не успел. Я выстрелил первым. Коротко, в правое плечо. «Вальтер» вылетел из его руки и заскользил по бетону.

Подошёл ближе, ногой отшвырнул пистолет подальше. На всякий случай.

Дитрих смотрел на меня снизу вверх. Правая рука у него висела плетью, по рукаву текла кровь. Перчатки на этой руке не было, и я наконец увидел шрам. Белый, поперёк, между большим и указательным пальцами. Точь-в-точь как описывал Раабе.

Лицо у фрица оставалось совершенно спокойным. Он даже не морщился, хотя с простреленным плечом должно быть, мягко говоря, больно.

— Вы не из Шестого управления, — произнёс Дитрих. Он не спрашивал. Констатировал факт.

— Нет, — не стал я спорить.

— Русские?

Отвечать на этот вопрос я не посчитал нужным. Впрочем, он и сам всё понял. Кивнул, будто соглашаясь с собственными мыслями.

— Через всю Германию… с нашим же грузом… — Дитрих усмехнулся уголком рта. — Я должен был догадаться ещё у ворот. Кроме русских, до такого никто не додумался бы. Вы же безумные.

— Должны были, — согласился я. — Вам привет от Отто Раабе.

И вот теперь он всё-таки удивился. Впервые за всё время. Брови поползли вверх, рот приоткрылся, полсекунды откровенного ступора.

Раабе уверял, что живым этот человек полезен минут десять. У меня в запасе не имелось даже одной.

Я нажал на спуск.

— Соколов!

Обернулся. Светлов стоял в трёх шагах от меня. Когда он успел подойти, понятия не имею. Митя посмотрел на мёртвого Дитриха, потом перевёл взгляд на меня. Физиономия у комсомольца была такая, будто я только что на его глазах спалил секретный документ особой важности.

— Он был нужен живым. Вы это понимаете? — Голос у Светлова звенел от злости. — Этот человек знал об объекте всё.

— Не нужен, — ответил я. — Некогда нам с ним разговоры разговаривать. И те знания, которые есть у Дитриха, они не полезны, а опасны.

На самом деле, конечно, тут я был не совсем честен. Лично меня интересовала информация, где находятся оригиналы чертежей и сколько копий ещё осталось. Но… Конкретно сейчас время и правда поджимало. А брать Дитриха с собой и тащить его как пленного крайне рискованно.

Дитрих — это не обычный солдат. У нас только один путь от штольни — ломиться к союзникам. Их часть фронта самая близкая. До своих мы просто не доберёмся. И когда перед американцами появятся офицеры контрразведки с пленным немцем, янки очень быстро решат, что им этот немец нужнее. Выходить из штольни и допрашивать Дитриха сразу тоже не вариант. Рядом трётся Светлов, и что-то мне подсказывает, на этот раз он не даст мне побеседовать с немцем наедине. То есть ценность эсэсовца как источника информации очень сомнительна.

— Это не ответ, Соколов, — недовольно буркнул Митя.

— Другого у меня нет. Потом всё объясню. Если, конечно, выберемся отсюда.

Светлов явно собирался сказать ещё что-то. Наверняка очень правильное и очень занудное. Но не сказал. Потому что за столом, на полу, кто-то застонал.

Доктор Хартман был ещё жив.

Я рванул к учёному.

Хартман лежал на боку, подтянув колени к животу. Одну руку он подмял под себя, второй зачем-то скрёб по бетону. Пиджак на спине намок и потемнел. Дышал доктор совсем плохо, с хрипом и каким-то нехорошим бульканьем. Похоже, пуля пробила лёгкое.

С таким ранением живут минут пять. Если очень повезёт — десять. Насмотрелся в своё время.

Присел рядом с ним на корточки. Светлов опустился с другой стороны.

Доктор открыл глаза. Самое интересное, смотрел он не на меня и не на Митю. Его взгляд был устремлён куда-то мимо нас, на купол. На тот, который гудел. Человек умирает, а его волнует только одно — крутится ли его драгоценная машина.

— Дитрих… — еле слышно выдавил он.

— Мёртв, — коротко ответил Светлов по-немецки.

Хартман слабо кивнул. Будто услышал ровно то, что и ожидал услышать.

— Он говорил… что так сделает. Если придут.

Потом доктор всё-таки перевёл взгляд на нас. Посмотрел на Митины погоны, на мою физиономию. На ней задержался дольше. Секунды три изучал, не меньше.

— Вы не немцы, — сказал он наконец.

— Герр доктор, Шестое управление… — начал было Светлов.

— Не надо. — Хартман поморщился. — Мне всё равно.

Он попытался поднять руку, но ничего не вышло. Тогда доктор просто скосил глаза вниз, себе на грудь.

— Ключ. На шее, — булькнул он.

Я расстегнул ему ворот рубашки. На шнурке действительно висел ключ. Самый обычный, сейфовый, с двумя бородками. Снял его.

— Там оригинал. — Доктор говорил короткими кусками, между хрипами. Каждое слово давалось ему с трудом. — Привезли сегодня. Из Гейдельберга. Институт сожгли. Архив тоже сожгли. Это всё, что осталось.

Вот, значит, кто приезжал днём на «хорьхе». И зачем. Важный хрен в фуражке работал курьером.

— Копии есть? — спросил я.

— Нет копий. Была одна. — Хартман разговаривал короткими предложениями, с трудом. — У Ратцеля. Пропала вместе с ним.

Про эту копию я знал гораздо больше, чем доктор. Никуда она не пропала. Лежит себе в Москве. Карандашная перерисовка, в которой не хватает доброй половины того, что нужно для работы. Лично проверял. Эта бумажка не опасна. С ней ничего не соберёшь. Ратцелю в своё время её дали для того, чтобы он попробовал собрать «Колокол».

— А ваши записи? — спросил я.

— На столе. В сейфе. Всё здесь.

Хартман закашлялся, на губах у него выступила кровь. Он переждал приступ, собрался и вдруг вцепился пальцами мне в рукав. Откуда только силы взялись.

— Ей нужна неделя. Всего неделя. Она почти работает. Не дайте сжечь. Заберите. Русские, американцы — мне всё равно. Она должна работать. Вы понимаете?

Я понимал. Ещё как понимал.

Ратцель в Одессе говорил то же самое. Чуть ли не слово в слово. Мол, надо продолжать исследования, готов трудиться на благо Советского Союза. Им всем, этим гениям, совершенно плевать, для кого. Плевать, сколько народу ляжет в процессе. Лишь бы крутилось и гудело.

И главное, нашёл ведь, кого просить. Человека, который тащился через пол-Германии только с одной-единственной целью — чтобы эта дрянь не заработала никогда.

— Понимаю, — сказал я вслух.

Доктор ещё пару секунд держал меня за рукав. Потом его пальцы разжались. Глаза так и остались открытыми. Смотрел он опять на свой купол.

Карандаш валялся на полу, рядом с его головой. Я поднял этот чёртов карандаш и положил на стол. Сам не знаю зачем.