— Соколов, — тихо напомнил Светлов. — Время.

Он прав. Рассиживаться некогда.

Сейф открылся со второго поворота ключа. Внутри лежали три толстые тетради в клеёнчатых обложках, пачка бумаг в картонной папке и жестяной тубус. Длинный, с плотной крышкой.

Тубус я вытащил первым. Снял крышку, вытряхнул содержимое на стол, прямо поверх докторских расчётов.

Ватман. Несколько листов, свёрнутых трубкой.

Развернул верхний, и у меня, честно говоря, пересохло во рту.

Цилиндры. Контуры полей. Роторы. По краям — формулы и убористый немецкий текст. А линии идеально ровные, чёрные, с характерным глянцевым блеском. Ни единой кляксы, ни одной царапины от пера.

Гелевая ручка.

Эти листы я уже держал в руках. Полтора года назад, в Воронеже. Помню, тогда ещё подумал, что правильнее всего их сжечь. И сам же себя отговорил. Мол, пригодятся, прижму ими шизика. А уничтожить всегда успею.

Не успел. Сначала чертежи увёл Борисов. Потом они оказались у немцев. А дальше были Одесса, Ратцель, эшелон и год поисков.

Вот она, цена той моей «умной» мысли.

— Миша, — позвал я Карася. — Подойди.

Капитан оглянулся на техника, который по-прежнему сидел на полу с поднятыми руками.

— Ильич, присмотри за этим.

Сидорчук занял его место у ворот. Мишка подошёл к столу, глянул на развёрнутый ватман. Нахмурился. Наклонился ниже.

— Погоди-ка… — Он ткнул пальцем в чертёж. — Так это ж та самая мазня. С воронежской малины. Которую Седой хотел на растопку пустить.

— Она, — кивнул я.

Капитан поднял на меня глаза. Он единственный из всех знал, откуда на самом деле взялись эти листы. И прекрасно понимал, что означает их появление здесь.

— Вот же сука, — с чувством высказался Мишка. — Круг сделала.

Светлов тоже склонился над чертежом. Только смотрел он иначе, чем мы с Карасём. Не на схему. На линии. Потом осторожно, будто боялся обжечься, провёл по одной из них пальцем.

— Чем это выполнено? — спросил Митя. — Это не тушь. И не чернила.

Глазастый, зараза. Всё-то он замечает.

— Не тушь, — согласился я.

— А что тогда? — Взгляд Светлова поднялся и упёрся в меня, будто он точно знал, кто именно может ответить на этот вопрос.

— Потом объясню, — туманно пообещал я.

— У вас, Соколов, накопилось слишком много этих «потом», — сухо заметил Светлов. — Имейте в виду, я веду список.

— Ведите на здоровье.

Свернул листы обратно, сунул их в тубус, закрыл крышку. Почему-то посмотрел на Сидорчука. Старшина стоял у ворот и смотрел в нашу сторону. Не на техника, которого ему велели стеречь, а на тубус.

Ну да. Всем интересно, из-за чего весь сыр-бор.

— Всё, — сказал я. — Раскладываем.

Мы с Мишкой забрали взрывчатку у Светлова и Сидорчука, занялись делом. Шашки, похожие на бруски хозяйственного мыла, сложили под бетонное основание. Поровну на каждую кастрюлю. Двадцать кило тола, если смотреть на них вот так, кучкой на полу, выглядели как-то несерьёзно.

Ничего. Наверху, в нишах, лежит хорошая добавка.

Рядом с работающим куполом находиться было тяжело. Гудело так, что вибрировала грудная клетка. Фиолетовый свет из щелей лез в глаза, даже если отвернуться. Гвоздь в моём виске уже не забивали. Его проворачивали.

Но самое интересное, ни Светлову, ни старшине, ни Карасёву не было так плохо от этого звука. Они его вообще будто не замечали. Тогда как у меня того и гляди мозг начнёт вытекать через нос и уши.

Карась управлялся одной рукой и матерился сквозь зубы. Тихо, но с душой.

— Сколько мы тут уже торчим? — спросил он.

— Минут шесть, — ответил я.

— А по ощущениям — полдня.

Я выпрямился, оглянулся на стол. Светлов почему-то уже оказался рядом с рабочим местом доктора.

Он аккуратно, по-хозяйски, складывал в свой освободившийся ранец содержимое сейфа. Тетради, папку, листы с расчётами, которые не поленился собрать с пола. Сверху пытался запихнуть оригинал чертежей.

— Вы что делаете? — поинтересовался я.

— Собираю документацию, — невозмутимо ответил комсомолец.

— Это я вижу. Тащите её сюда. Положим рядом со взрывчаткой.

— Нет. — Светлов спокойно затянул ремень на ранце. — Документация поедет в Москву.

Зашибись поворот.

Честно говоря, чего-то подобного я и ждал. Ещё с той минуты, когда он пялился в щель на приблуду с этим своим заинтересованным лицом. Просто до последнего надеялся, что обойдётся.

— Светлов, она останется здесь, — тихо сказал я.

— Соколов, у меня приказ. Я обещал доложить всё как есть, и я доложу. А заодно привезу то, что можно привезти. Машину мы с вами не утащим. Бумаги — вполне.

— Вы хоть понимаете, насколько опасна эта дрянь? — Я кивнул в сторону «Колокола».

— А вы? — быстро спросил Митя. — Вы-то откуда понимаете?

Вот же зараза. На ходу подмётки рвёт.

— Со времён Одессы, — ответил я, не моргнув глазом. — Вы ж в курсе. Ратцель на допросе объяснял. От шести до двенадцати единиц на один запуск. Это он так живых людей называл. Единицы.

— Я помню этот допрос, — упрямо набычился Митя. — Сам его записывал. И тем не менее. Решать, что делать с документами такого уровня, не вам и не мне.

— А кому?

— Тем, кто нас сюда послал.

— Нас сюда никто не посылал, — напомнил я. — Мы сюда приехали сами. Вопреки приказу. Вы же первый кричали про трибунал.

— Тем более. — Митя закинул ранец на плечо. — Приехать вопреки приказу и вернуться с пустыми руками — это трибунал. А вот вернуться с такими бумагами — уже совсем другой разговор. Я, в отличие от вас, смотрю на несколько шагов вперёд.

— Отставить, — глухо сказал Карась. — Оба заткнулись.

Он встал между нами. Посмотрел сначала на меня, потом на Светлова. Лицо у Мишки было серое, на лбу выступила испарина. Всё-таки рука его доконала.

— Нашли время, — злился капитан. — Наверху жмурик за грузовиком лежит, тут ещё трое. Сейчас кто-нибудь сюда позвонит, и нас в этой норе похоронят вместе со всеми вашими бумажками. Разберёмся на улице. Если выйдем.

Тоже верно. Спорить с капитаном я не стал. Повернулся к воротам. Оставалось закончить всё это дело. Нужен был шнур, который остался в ранце старшины.

— Ильич, давай шнур. Заканчиваем.

Сидорчук не пошевелился.

Он стоял там же, где я видел его в последний раз. У ворот, спиной к створке. Автомат держал не на груди, как положено, а в руках. У бедра, стволом в нашу сторону. А самое интересное — техник. Тот самый, которого старшине велели стеречь. Пять минут назад он сидел на полу с поднятыми руками. А теперь лежал. На боку, лицом к стене. Тихо так лежал, неподвижно. Когда Ильич успел его убрать, никто из нас не видел. И не слышал.

— Ильич! Шнур, говорю! — повторил я.

Ноль реакции.

И вот тут у меня в башке будто что-то щёлкнуло. Я посмотрел на мёртвого техника. Потом на старшину. Отметил, какая удобная у него позиция. С этой позиции все мы, трое, у Сидорчука на виду. Единственный выход из зала находится у него за спиной. Автоматы у меня и у Мишки висят за спиной, потому что руки были заняты. У Светлова вообще только «вальтер» в кобуре и ранец с бумагами на плече.

Вся документация доктора собрана в одном месте. Аккуратно упакована. Бери и неси.

И странности… Только сейчас в моей тупой голове вдруг начали, как картинки, меняться сцены из прошлого. Сидорчук всегда был рядом. Постоянно. Он же наш водила. В Свободе вообще не расставались, в Одессе если и проводили какие-то мероприятия без его участия, потом спокойно обсуждали в присутствии Ильича. Он же, твою мать, свой. Он же часть команды.

Сука…

Я сделал шаг вперёд.

— Не надо, товарищ старший лейтенант, — произнёс Сидорчук. — Не советую тянуться к автомату. Не успеете. И вы, товарищ капитан, тоже.

Голос был его. Знакомый, с хрипотцой. А вот говорил старшина совсем иначе. Чисто, ровно, правильно. Без единого «дык».

— Ильич… — Карась растерянно моргнул. — Ты чего? Башкой ударился?