— Товарищ лейтенант совершенно прав, — продолжал Сидорчук, будто не услышал вопроса. — Машину не утащишь. А бумаги — можно. Поэтому ранец, пожалуйста, на пол. И ногой ко мне.

Мишка смотрел на него и всё ещё ничего не понимал. Я это видел. Он лихорадочно искал объяснение. Любое. Шутка, контузия, помутнение рассудка. Что угодно, кроме правды.

Его можно понять. Несколько лет вместе. Одна машина, один котелок на всех. Гречка с тушёнкой, «чёрт патлатый», полуторка, которую Ильич мог перебрать с закрытыми глазами.

— Миша, — тихо сказал я. — Помнишь, Раабе рассказывал про агента? Внедрён давно. Всегда рядом. Про Ратцеля донёс.

Карась медленно повернул ко мне голову.

— Мы с тобой всё наверх смотрели… — Я поморщился, проклиная себя за слепоту. — На Назарова, на Вадиса. А он нас возил. Бухгалтер. Вот он, перед тобой.

Сидорчук едва заметно кивнул. Как учитель, который наконец дождался от бестолкового ученика правильного ответа.

— Всё верно, — сказал он. — Однако времени в обрез, обойдёмся без драмы.

— Ты… — выдохнул Карась. — Ты… сука… продался.

— Не продался, товарищ капитан, — оборвал его Сидорчук. — Меня внедрили до войны. Задолго до неё. Несколько лет пришлось изображать из себя водителя, возить оперов в уголовном розыске. Потом, в 1941 году, как все, пошёл на фронт. Там уже да. Там уже начал полноценно работать. Я не продался. Я приносил пользу своей стране. И это, как вы понимаете, совсем не Советский Союз. Не будем тратить время на все эти экскурсы в прошлое. Ранец сюда.

Сидорчук качнул автоматом, затем посмотрел на меня.

— И вы, товарищ старший лейтенант. Вы тоже поедете со мной.

— А я-то тебе зачем? — Моё удивление было вполне искренним.

— Давно за вами наблюдаю. Много странностей заметил. Есть ощущение, что в той приблуде, — Сидорчук кивнул в сторону купола, — что вы в ней разбираетесь больше, чем показываете. Думаю, вы и Пророк связаны гораздо плотнее. Птенчики из одного гнёздышка. А Пророк нам был сильно интересен. Человек, который предсказывает будущее. Думаю, с помощью «Колокола» это возможно каким-то образом. Как именно, я не понимаю. Но там, куда мы поедем, разберутся.

Он снова качнул стволом автомата, теперь в сторону Светлова.

— Ранец. На пол.

Митя медленно снял ранец с плеча. Опустил его на бетон. А потом, не разгибаясь, рванул из кобуры «вальтер».

Сделал он это быстро. Очень быстро. Я даже не ожидал от комсомольца такой прыти. Только Ильич оказался быстрее.

Ударила короткая очередь. Светлова развернуло на месте, он упал на бок и схватился за бедро.

Мне этой секунды хватило. Я прыгнул вперёд, сбил ствол автомата в сторону, вцепился в старшину обеими руками. Девяносто кило живого веса против моих семидесяти. Сидорчук стряхнул меня с себя, как щенка, и приложил прикладом в скулу. Причём бил он не в полную силу. Я был нужен ему с целой головой.

В глазах потемнело, пол куда-то поехал. Я упал на одно колено.

— Просил же, — с укоризной сказал старшина. — Давайте сделаем всё быстро и без сопротивления.

Светлов валялся рядом, простреленный, я лежал на полу, Карась неподалёку замер, прижимая раненую руку. Вид у Мишки был крайне хреновый. Не только из-за открывшейся правды, но и потому, что снова растеребил конечность. Поэтому Сидорчук на Мишку смотрел вполглаза. Больше сосредоточился на мне. Это была его ошибка.

Карась оказался рядом в три шага. Ударил снизу вверх, под рёбра. Точно так же, как сам Ильич двадцать минут назад бил роттенфюрера у решётки. Финка, надёжная, никогда Мишку не подводившая, и на этот раз выручила своего хозяина.

Сидорчук охнул. Автомат выпал из его рук и стукнулся о бетон. Старшина посмотрел на Карася с таким удивлением, будто до последнего не верил, что тот на подобное способен.

— Чёрт… патлатый… — выдохнул он. И осел на пол.

Мишка стоял над ним, сжимая в кулаке финку. Лицо у капитана было такое, что я отвернулся. Не мог на это смотреть.

— Кабана, — хрипло произнёс Карась, — его по-тихому надо. Сам учил.

Некогда. Всё потом. Потом будем думать, вспоминать и материться. Если останемся живы.

Я стянул со старшины ранец, вытряхнул содержимое на пол. Ветошь. В ветоши — шнур. Изрезанный на куски длиной с палец. Детонаторов не было вообще.

Ну правильно. Взрыв Ильичу был совершенно ни к чему. Ему ещё предстояло уходить отсюда. С бумагами и со мной в придачу. Вот он и позаботился.

— И как теперь? — спросил Карась.

— Теперь только руками. Стоя рядом, — хмуро ответил я.

Мы оба посмотрели на кучу тола возле купола. Потом друг на друга. Расклад вырисовывался, мягко говоря, поганый.

— Я останусь, — раздался вдруг тихий голос Светлова.

Мы с Карасём повернулись к комсомольцу. Он уже сидел на полу, привалившись спиной к свинцовому щиту, и затягивал ремень на бедре. Штанина у него была чёрная от крови.

— Подъём мне не одолеть, — спокойно рассуждал лейтенант. — Только вас задержу. Оставьте гранаты и уходите. Дам вам десять минут.

— Ты сдурел? — Мишка шагнул к нему. — Я тебе как командир группы…

— Капитан. — Митя поднял голову. Голос у него стал совсем другим. Тем самым, которым он разговаривал с жандармами на дороге. — Перед вами майор государственной безопасности. Четвёртое управление. Фамилия, кстати, настоящая. Я старше вас по званию, и это приказ.

Карась открыл рот. Закрыл. Возразить ему было нечего.

— Меня прислали смотреть за Соколовым, — добавил Светлов уже тише. — А немецкий агент отирался бок о бок… со мной… Это мой прокол. Мне за него и платить. Бумаги заберите, — Митя подтолкнул к нам свой ранец, — ОНи помогут вам выкрутиться, когда вернетесь к нашим. Без этих бумаг с вами и говорить никто не станет.

Я молча наклонился, взял ранец с чертежами. Выйдем из штольни сожгу сразу же. Без низ никто говорить не станет, а с ними снова понесется история чертова «Колокола». Нет уж. Достаточно. Естественно, Мите ничего не сказал. Пусть думает, что бумаги доедут до Москвы.

Гранаты положили рядом с Митей.

— Десять минут, — повторил Светлов. — Идите.

Мы пошли. Наш комсомолец прав. Кто-то должен остаться.

Как поднимались по лестнице, честно говоря, даже не запомнил. В голове было совершенно пусто. Только взгляд постоянно цеплялся за тот самый чёрный провод.

Внезапно, перед самой решёткой, меня будто обухом по голове вхреначило.

Остановился как вкопанный.

— Ты чего? — с присвистом и хрипами спросил Карась. Он еле дышал после подъёма.

Немцы — не идиоты. Они собирались взорвать штольню и при этом уйти живыми. Значит, запускается вся эта музыка отсюда, сверху. И время на отход у них заложено.

— Погоди, Миша…

Я подошёл к кабелю, наклонился и начал двигаться вдоль него. Провод уходил в ту самую металлическую будку, которая висела рядом с телефоном.

Я сбил замок прикладом, распахнул дверцу. Внутри обнаружились ручка и циферблат. Как на кухонном таймере.

— Миша, — обернулся к капитану. — Никому не надо оставаться внизу. Взорвать можно отсюда. Фрицы сами позаботились.

Карась посмотрел на ящик, на меня. Несколько секунд мы молчали, а потом капитан смачно сплюнул на бетон и выдал:

— Назаров в Одессе говорил: своих не бросаем. Даже если они ведут себя как полные идиоты. Пошли.

Как мы бежали обратно вниз, я не запомнил тоже.

Светлов сидел там же, где мы его оставили. В руке — граната. Увидел нас и побелел ещё сильнее, хотя, казалось бы, куда уж больше.

— Я же приказал…

— Отставить, майор, — перебил его Мишка. — Твоя жертва никому не нужна. И так взорвём.

Мы подхватили Светлова под руки и потащили его по ступеням вверх.

— Твою мать… — прохрипел Карась. — Вот это забег у нас получился. Хоть олимпийское золото давай.

Я с Мишкой был полностью согласен. Потому что именно этот подъём запомнился мне на всю жизнь. Каждая, мать её, ступенька. Ноги тряслись, в глазах плавали цветные круги, пот заливал лицо. Митя ругался сквозь зубы и пытался доказать нам, что дойдёт сам. Потом замолчал.