Командир полка, хмурый, с жилистыми руками и глазами, в которых уже давно поселился лёгкий туман от бессонных ночей и политических инструктажей, сидел над картой, утыканной флажками. Внутри у него кипела злая, упрямая обида: какие-то егеря, эти «лесные собаки», посмели сделать из его людей учебный пример.

— Размен… шесть к тридцати… — проговорил он сквозь зубы, глядя на доклад, словно тот лично в этом виноват. — Да я за такое кого-то должен утопить.

Кого — он знал. И где — тоже.

И как-то в одну дождливую ночь, когда небо висело низко, а тучи рвались по ветру клочьями, десяток «Гиргол–110» — балларийских транспортно–бомбардировочных воздухолётов — тяжёлых, пузатых, с двумя винтами на растянутых крыльях — пересекли границу. В полной темноте, под завывание ветра и шорох дождя по обшивке, они шли на малой высоте, прижавшись к земле Пустошей.

Задачу перед экипажами поставили коротко и жёстко.

— Короткий рейд, — сказал командир эскадрильи, тыкая пальцем в размытый контур крепости на карте. — Найти крепость где сидят эти твари, и стереть её в пыль. — Он чуть усмехнулся. — И чтобы только месиво из грязи и крови.

Лётчики переглянулись. Для многих это был шанс смыть чужой позор — не их лично, но общий для полка. «Ночные призраки» не терпели насмешек и имя полка само по себе было вызовом: они должны были приходить внезапно и исчезать так же. А тут по всему пограничью уже шли разговоры, что призраков «пощупали» и они оказались вполне себе смертными.

Они шли в ночь, надеясь вернуть себе привычное ощущение страха в чужих глазах.

Ардор, в принципе, ожидал чего–то подобного. После того, как он прошёлся по гвардейцам, зажавшим его людей как по полю с сорняками, нетрудно было угадать: ответ будет. Гордость таких частей редко переваривает подобные щелчки по носу.

Поэтому он заранее заставил всю крепость жёстко соблюдать светомаскировку. Не просто «приглушить свет» а выключить всё. Забить щели, закрыть окна, забыть про курение на открытом воздухе под страхом отправки в полк. Никаких огоньков, никаких силуэтов на башнях. Только глухие, чёрные стены, растворяющиеся в ночи.

— Запомните, — сказал он своим офицерам, стоя на тёмном плацу, когда последние лампы гасили руками. — Всё, что видно с воздуха — всё лишнее. Хотите жить — научитесь видеть в темноте, а не светить фонарями.

А рядом, на старом посадочном поле, где когда-то садились грузовые корабли возившие камни для строительства крепости, он приказал выложить магическими фонарями что–то вроде рисунка стен и башен.

Работа была ювелирная. Магические фонари давали ровный, тусклый свет, с земли казавшийся просто рассыпанным светлячками в траве. С воздуха же картинка складывалась в аккуратный силуэт: прямые отрезки стен, улиц парочка вытянутых башен, даже намёк на ворота и надвратные огневые точки. В ночной прицельной аппаратуре и на глаз — чёткая цель.

— Похож? — спросил кто-то из сержантов, глядя на результат с пригорка.

— Должен быть похож, — ответил Ардор. — Иначе не клюнут. — И добавил, уже себе под нос: — Главное, чтобы не перепутали, где настоящее, а где картинка.

Когда первые Гирголы вышли в район, над Пустошью стояла вязкая, маслянистая тьма. Туман местами поднимался хлопьями, как дым, дождь стучал по фюзеляжам, стекал по иллюминаторам.

— Вижу, — глухо сказал штурман первого борта, вглядываясь в зелёный круг ночного прицела. — Контур. Башни. Стены. — Он ткнул пальцем в размытое, но узнаваемое пятно света. — Вот они твари.

На такой высоте в дождливую ночь, ошибиться проще простого. Никто не задавал вопросов: «а не слишком ли ровно она лежит на карте?», «а не подозрительно ли светятся огоньки?». У них была цель и обида.

— Выход на боевой, — бросил командир корабля. — Первая тройка — за мной.

И Гирголы, громоздкие, но послушные, один за другим заходили на цель. Осколочно–зажигательные бомбы, тяжёлые, пузатые, с насечками и сложными взрывателями, срывались с пилонов и уходили вниз, в темноту, под рёв ветра.

Внизу вспыхнуло.

Сначала — несколько отдельных огненных цветков, раздавшихся на фоне чёрного поля. Потом — сплошной, рваный, красно–оранжевый ковёр. Осколки летели веером, рубя по кустарнику и старой бетонке. Жидкость, вытекающая из корпусов бомб, вспыхивала, прилипая к земле и всё, что горело — горело особенно ярко и упорно.

С высоты это выглядело красиво. Фонари, складывавшиеся в рисунок крепости, один за другим гасли, разносившись ударной волной или заливались огнём. Штурманы отмечали в журналах: «Цель накрыта», командиры бортов удовлетворённо кивали.

— Вот так, — проговорил один из них, поворачивая машину на курс домой. — Чтоб знали. — И, не видя внизу ровным счётом ничего, кроме пылающего прямоугольника, представлял, как в крепости мечутся люди, как рушатся казематы, как горят склады.

Но подлинная крепость в это время молча стояла в темноте, в трёх километрах в стороне. На её стенах никто не суетился. Внутри, под толщей камня, кто-то молча делал пометки в журнале, кто-то просто сидел с зажатым в зубах незажжённой сигаретой, считая залпы и секунды между ними.

А через час, проявленная киносъёмка удара, сделанная специальными кинокамерами с ночными линзами, уже шуршала плёнкой, сматываясь в кассеты. Их аккуратно упаковали в защищённый контейнер, вручили курьеру, посадили на небольшой, но быстрый и юркий летательный аппарат, и старшина, не откладывая, вылетел в штаб полка, а оттуда — дальше, по цепочке.

Утром в десять, в малом кинозале дворца, эти кадры уже демонстрировались Логрису Девятому.

Король сидел в полутени, опершись локтем о подлокотник кресла, и несколько меланхолично смотрел, как воздухолёты двухвинтовой схемы, стоявшие на вооружении единственной страны в мире — Балларии, долбят по пустому полю.

Ему не требовалось объяснять, что значит такая ошибка. Взрывы вспыхивали один за другим, фонари рвались, вспыхивали, гасли. Облака огня шли по рядам, на экране дрожала картинка, местами уходя в белое от вспышек.

В зале царила тишина. Только лёгкое потрескивание проектора и редкое, сухое покашливание кого-то из генералов на заднем ряду.

Логрис смотрел, и мучительно думал, как ответить на налёт. Его учили, как вести войны, как их не допускать. Но ни один учебник не даёт готовых решений на случаи, когда тебя прилюдно бьют по щеке, а ты понимаешь, что ударить в ответ сейчас — значит развалить всё, что строил годами.

Он уже связался с королём Гиллара, Дунгосом Третьим, по закрытому каналу и разговор состоялся короткий и неприятный.

— Я ничего не знаю ни о каких происшествиях на территории Шаргала, — лениво протянул гилларский король, даже не потрудившись изобразить вежливый интерес. — И знать не желаю. — И добавил, чуть помедлив: — Если у вас проблемы с дисциплиной гвардейцев — решайте сами.

Фраза «знать не знаю» прозвучала как откровенное «идите…». За ней стояло всё: и уверенность, что Шардал сейчас к войне не готов, и убеждённость, что Логрис в текущей ситуации не рискнёт начинать большую заварушку из-за одной крепости.

По сути — реальный повод к войне. Бомбовый удар по объекту Короны, пусть и промахнувшийся, да ещё и с использованием балларийской техники. Можно было встать в Совете Властителей и с холодной яростью разложить всё по пунктам, требуя санкций и компенсаций.

Но… не ко времени.

Совершенно.

Королевство только-только вылезало из предыдущих кризисов. Экономика набирала обороты, армия переоснащалась, внутренние противоречия были связаны в тугие со временем, но пока всё ещё слабые узлы. Открытая война с Гилларом сейчас могла означать не «красивый марш к границе», а долгую, изматывающую мясорубку, в которой проиграют все, даже победители.

Логрис это понимал. И оттого внутри у него всё кипело ещё сильнее.

И тут ему в голову пришла настолько шальная мысль, что он вдруг, неожиданно для самого себя, рассмеялся. Смех вышел коротким, хриплым, но настоящим.