А это, по армейским меркам, уже почти счастье. Небольшое, железное, пахнущее смазкой и чуть-чуть матом.

Тем временем зима подошла к месяцу ледоходу, названному так не потому, что в этот месяц начиналось движение льдов, а потому, что весь город сам превращался в один большой учебный плац по фигурному падению. Тротуары и дороги покрывались ровной, подлой, едва присыпанной снежной крупой ледяной коркой, на которой солидные купцы разъезжались ногами, как плохо обученные фехтовальщики, чиновники внезапно познавали бренность бытия, а дамы высшего света, вылезая из экипажей, вспоминали такие выражения, какие в приличном обществе обычно не произносят.

Зимние праздники в Улангаре отмечались широко, шумно и с тем особым усердием, которое люди проявляют либо перед концом света, либо за очень хорошие деньги.

Ледяные городки, похожие на временные столицы какого-то особенно весёлого безумия, пыхавшие жаром солгарни, возле которых толкались люди всех сословий, от счастливых мастеровых до прилично поддатых старшин, сержантов и курсантов, бесконечная вереница приёмов, балов, музыкальных вечеров, благотворительных обжираловок и прочих увеселений «белой» публики, не мыслящей зимнего сезона без того, чтобы не переутомиться роскошью.

Сложись ситуация как-то по-другому, и молодого комбата давно уже запрягли в эту канитель, словно призовую лошадь в богато украшенную упряжь. Его бы таскали с приёма на приём, как редкий и чрезвычайно выгодный экспонат: молодой, при титуле, звании, репутации, с деньгами, с лицом, словно с портрета, да ещё и неженатый. Для светского общества это уже не человек, а практически стихийное бедствие в брачно-экономическом смысле. Вокруг такого мужчины обычно мгновенно вырастает плотный кольцевой заслон из мамочек, тётушек, двоюродных кузин, своден, полуобморочных девиц на выданье и прочих тактических единиц, умеющих улыбаться так, будто за этой улыбкой уже подписан брачный контракт, составлен список гостей и распределены будущие доходы.

Но решение о запрете появляться в Дворянском Собрании никто не отменял, что бесконечно радовало самого Ардора и столь же глубоко печалило всех этих профессиональных охотниц на перспективного самца. Радость его, впрочем, была из тех, о которых не орут на каждом углу, а тихо смакуют про себя, как хорошее вино или удачно отменённый приказ. Сам факт, что ему не надо будет в парадном мундире часами выслушивать сладкий треск великосветских идиотизмов, танцевать с девушками, у которых за глазами уже шуршат калькуляторы семейных выгод, и изображать живое участие в разговорах о последних фасонах, фамильных скандалах и тончайших движениях придворной атмосферы, воспринимался им почти как личная зимняя награда.

Зато для мамочек, своден и их выводка быстро созревших девиц это стало маленькой социальной трагедией. Причём трагедией обидной. Дичь была рядом, пахла деньгами, орденами и хорошей генетикой, но лежала за забором, через который нельзя перелезть даже на каблуках и с самым решительным выражением лица. Несколько особенно упрямых дам, конечно, пытались сперва наводить мосты через знакомых, потом вбрасывать приглашения окольными путями, потом даже намекать, что запреты — вещь подвижная, если их правильно понимать. Но всё это билось о простую, грубую и очень армейскую реальность: Ардор не только не рвался обратно в этот курятник, но и вообще был человеком, которому гораздо легче пережить ночной марш-бросок с полной выкладкой, чем светскую беседу с сорока людьми, одновременно пытающимися продать ему себя, своих дочерей и свою дружбу.

Но никому из них не было хода в Офицерское Собрание, а вот это уже превращало ситуацию из «неприятной» в «совершенно неприличную». Туда можно было попасть только человеку в военной форме, причём действующей или надетой с правом ношения таковой. С чином, и принадлежностю к службе. Даже в партикулярном мундире не допускали. Хочешь внутрь, будь добр, либо носи погоны, либо разворачивайся и иди развлекаться в другое место. На страже уставной чистоты там стояли такие швейцары и военный караул, что при желании могли вежливо, но крайне убедительно остановить не только герцога, но и дамскую истерику.

Для Ардора это место стало почти убежищем. Не потому, что там царили рай, тишина и благолепие — упаси боги, какое там благолепие среди людей, привыкших спорить о службе, ругаться о снабжении, обсуждать назначения, пить крепкое, играть в шрак и время от времени вспоминать боевые эпизоды с таким количеством подробностей, что у гражданского слушателя волосы бы встали дыбом. Но именно там на него смотрели не как на породистого жеребца для улучшения дворянской популяции, а как на своего. Как на командира, как на офицера по сути, а не по ритуальной упаковке, как на человека, с которым можно выпить, обсудить обстановку, посмеяться, поспорить и не опасаться, что через пять минут тебе подсунут троюродную племянницу с хорошим приданым и дурным характером.

Само Офицерское Собрание в зимний сезон жило особенно интенсивно. С улицы туда вваливались люди, красные от мороза, с инеем на воротниках и крепкой старшинской злостью на погоду, а внутри их встречали тепло, свет, густой запах жареного мяса, табака, солго и дорогого алкоголя, негромкая музыка и тот редкий сорт уюта, который возникает только там, где люди в любой момент могут перейти от карточной партии к обсуждению боевого устава, а от него — к ругани из-за того, кто опять угробил складские лимиты на зимнюю смазку. Здесь не было великосветского сюсюканья. Здесь разговаривали по-человечески: громко, иногда грубо, зато без жеманства. Для Ардора это уже само по себе тянуло на роскошь.

Конечно, и там он не оставался совсем без внимания. Женщины в форме в Улангаре не были редкостью, а уж в зимний сезон, когда гарнизон жил особенно кучно и весело, тем более. Но это совсем другое внимание. Не липкое, не торгующее, не матерински-расчётливое. Тут к нему могли подойти сами, без выводка родственников за спиной, сказать пару слов, выпить с ним, станцевать, если хотелось, или просто посидеть рядом и обсудить, почему штаб опять выдумал какую-то удивительную чушь, а после также спокойно утащить в номера наверху чтобы вместе обсудить самые заветные строчки «Устава караульной службы».

Иногда, сидя у окна с кружкой чего-нибудь крепкого и глядя, как за стеклом по ледяной улице очередной надутый от важности господин едва не отправляется лицом в сугроб, он испытывал то редкое, почти детское удовольствие, которое даёт человеку чужой аккуратно организованный облом. Где-то там, за пределами этих стен, мамочки, сводни и девицы, вероятно, продолжали строить планы, вздыхать, возмущаться и уверять друг друга, что «ничего, сезон длинный». А он сидел в тепле, в кругу людей, которым было плевать на его финансовую ценность, и чувствовал себя так, будто сумел в одиночку обмануть целый социальный механизм.

Что, в сущности, весьма недалеко от правды.

Зимние стужи стали понемногу стихать, и днём иногда уже капала вода с тёплых крыш, а дела в бригаде постепенно налаживались, и это уже не напоминало сумасшедший дом во время пожара, а что-то осмысленное. Заполнялись штаты и склады, приходила техника, и отдельные подразделения начинали выходить на боевые операции по программе слаживания.

Первый выход сразу показал, что армия, как и жизнь, не любит красивых планов. На бумаге операция выглядела вполне пристойно: разведка бригады вскрыла перевалочную базу контрабандистов совсем рядом со столицей герцогства в старом каменном карьере, штаб нарисовал стрелочки, подразделениям нарезали сектора, и предполагалось, что всё это выльется в аккуратный учебно-боевой выход с полезным опытом для молодняка и умеренным количеством трупов с чужой стороны. На практике, как обычно, жизнь подтерлась штабной бумажкой и сделала по-своему.

Базу в карьере сделали солидно. Два ангара, навесы, бараки, цистерны, грузовики под маскировочными сетями и охрана, рассованная по каменным складкам и щелям с тем уютом, какой обычно бывает только у крыс, снайперов и людей, уверенных, что сегодня убивать будут не их. Среди груза, помимо обычной дряни, в оптику бинокля виднелись ящики с армейской маркировкой соседнего государства, на которой кто-то небрежно замазал старые клейма. Работа тонкая, почти ювелирная: «мы тут ни при чём, а если и при чём, то вы ничего не докажете». Ардор на такие художественные приёмы смотрел без восторга. Когда тебе привозят оружие под видом невинной коммерции, это уже не контрабанда, а просто война.