Ардор остановился перед ними.

— Поздравляю, — сказал он ровно. — Сегодня вы перестали быть просто строчкой в списке личного состава и понимаете, разницу между мишенью и человеком.

Никто не ответил.

— Блевать — нормально. Трястись — нормально. Хотеть сдохнуть прямо сейчас, лишь бы от вас все отстали, — тоже нормально. Ненормально только одно: в следующий раз снова сесть жопой в камни и ждать, пока за вас работу сделают другие.

Он кивнул на мёртвую верхнюю полку.

— Сегодня там сдохли они. Завтра так же можете сдохнуть вы. Армия вообще очень демократична. Шанс получить пулю есть у всех, независимо от выслуги, происхождения и глубины внутреннего мира.

Кто-то нервно хмыкнул, не поняв, это шутка или приговор.

— И ещё запомните, — добавил он. — Герой — это чаще всего просто плохо обученный труп с красивой формулировкой в приказе. Поэтому учитесь. Мне лениво вас потом хоронить.

На этот раз усмехнулись уже почти все. Даже тот, которого ещё минуту назад рвало. Особенно потому, что в этих словах не было ни капли утешения, а значит — была чистая правда.

После этой операции слаживание в батальоне закончилось как слово из штабной бумажки и началось как нормальная армейская работа. Молодые поняли, что война — это не доблесть, а очень злая бухгалтерия, где ошибку оплачивают мясом. Ветераны увидели, что из сырого материала ещё можно выточить людей, если не жалеть ни времени, ни нервов, ни сапог для воспитательных пинков. А в бригаде быстро усвоили простую вещь: если батальон Ардора выходит «потренироваться», кому-то с другой стороны уже пора писать завещание или хотя бы начинать бежать.

Ночью казарма жила совсем иначе, чем днём. Днём она была местом службы, строя, беготни, команд, сапог и вечного ощущения, что тебя вот-вот дёрнут куда-нибудь ещё. Ночью же превращалась в длинный, полутёмный сарай с людьми, железными кроватями, чужими носками, сушащимся бельём, оружейным маслом и таким густым духом мужского жилья, что если бы его можно было консервировать, им бы, наверное, травили тараканов на хлебозаводе.

Дневальные уже отбегались и теперь сидели тихо, как коты после охоты. Лампы под потолком горели вполнакала. Кто-то уже храпел, словно неисправный двигатель, кто-то ворочался, кто-то писал домой о своём быте, старательно не упоминая, что у него теперь быт состоит в основном из беготни, мат и повышенной вероятности внезапно сдохнуть. В дальнем конце расположения, между крайним рядом кроватей и стеной за которой находилась каптёрка и ротный склад, собралась кучка сержантов и солдат — вроде бы просто потрепаться перед сном, а по факту, как водится, перемыть кости начальству и жизни.

Сидели на табуретках и паре грубо сколоченных лавок. Кто-то в майке, кто-то в кальсонах, кто-то уже без сапог, но всё равно с тем лицом, которое бывает только у людей, слишком долго проживших в армии и прекрасно понимающих: расслабляться можно, но не полностью, потому что судьба — сука с фантазией.

Говорил старший сержант Ларвис, глядя куда-то во вселенную поверх кружки.

— Я вам так скажу, братцы. Наш старлей — человек полезный. Но если его однажды прибьют, я не удивлюсь, если в аду ему сразу выделят кабинет, писаря и право шпилить грешников за плохую организацию мучений.

С койки напротив хрюкнули.

— Это если пустят, — буркнул Нор, механик, уже стянувший сапоги и потому выглядевший особенно счастливым. — А то его ещё на входе развернут со словами: «Слышь, граф, ты тут слишком дох… требовательный, у нас ад, а не образцово-показательная часть».

— Не, — лениво ответил Керис. — Пустят. И через три дня в аду пропадёт бардак, появится график ремонта котлов, отчётность по грешникам и запрет шевелить вилами не по уставу.

— А черти будут счастливы. — добавил кто-то сверху.

— Черти? — фыркнул Нор. — Да они первые рапорт подадут: «Просим убрать старшего лейтенанта Ардора нахуй обратно в мир живых, потому что жить так невозможно».

Негромко заржали.

Один из молодых, без куртки и с голыми, ещё худыми ещё не обросшими мышцами плечами, осторожно спросил.

— А он всегда такой был?

На него посмотрели, как на человека, только что задавшего важный, но очень наивный вопрос.

— Какой «такой»? — уточнил Ларвис.

— Ну… — молодой замялся. — Такой, будто если ты неправильно дышишь, он это заметит, запомнит и потом использует против тебя.

— Нет, — серьёзно сказал Керис. — Раньше он был ещё хуже. Просто теперь у него батальон, бумаги и техника. Это всё немного отвлекает от искренней ненависти к человеческой тупости.

Нор сплюнул в жестянку из-под консервов.

— Я, кстати, не шучу. Он реально слышит, когда машина ещё только думает наебнуться. Сегодня подходит и говорит: «Нор, у тебя левая тележка звучит не так как остальные». Я ему говорю: «Да нормально же всё». А он на меня смотрит так, будто я лично насрал у Стены Памяти. Разобрали. А там трещина в оси. Ещё десяток километров и броневик встал бы раком. Вместе с экипажем.

— Ну вот, — сказал молодой, — значит, хороший же командир.

— Хороший, — согласился Нор. — Но нервный. Из-за таких хороших командиров у нас, блядь, никогда не получается жить в привычном говне. Всё время надо всё делать нормально. А это, между прочим, сильно утомляет.

— Угу, — кивнул Керис. — Был бы тупой мудак — лежали бы спокойно, пиздели бы, курили бы, техника сама отваливалась, люди дохли, а командование бы потом писало: «Обстановка сложилась неблагоприятно». Всем привычно, всем удобно. А тут нет. Тут старлей Ардор. Хер спрячешься.

С верхней койки свесился ефрейтор Рем, связист, худой как весенний хорёк.

— Я вам скажу страшное. Он, по-моему, даже мысли слышит.

— Это ты по своей линии знаешь? — тут же спросили снизу.

— Нет, по своей я знаю ещё хуже. Но глядит он иногда так, будто уже знает, кто именно проебал, просто ждёт, пока этот герой сам выйдет и признается.

— Самое херовое, — сказал Ларвис, — что обычно он прав.

Тут спорить никто не стал.

В казарме за стеной кто-то громко испортил воздух во сне. Наступила короткая пауза, потом кто-то тихо сказал: — О, беспокоящий[1] пошёл.

И снова пошёл смех.

— А мне он после карьера вот что сказал, — подал голос другой молодой, тот самый, который недавно впервые стрелял в человека в упор. — Я тогда стоял, меня трясло, руки как не мои, внутри всё холодное, а он подходит и говорит: «Ну всё. Теперь ты понимаешь, разницу между мишенью и человеком». И пошёл дальше.

— Нормально сказал, — кивнул Керис. — Да я сначала охуел, — признался тот. — Думаю: ну спасибо, блядь, поддержал. А потом… не знаю. Отпустило. Потому что без этой всей хрени.

— Какой «этой всей»? — спросил Нор.

— Ну… без «держись, сынок», без «ты не виноват», без вот этого. — Потому что он не бабка, — объяснил Ларвис. — И не священник. И не девка, которая тебя за ручку гладит, пока ты изображаешь тонкую душу. Он командир. Его задача — чтоб ты в следующий раз не встал столбом и не дал себя ебнуть просто потому, что внутри у тебя всё задрожало.

— Да, — сказал Рем. — У нас вообще армия не про утешение. У нас тут если тебя матом не послали, значит, уже очень любят.

— Или ты мёртвый, — добавил Нор. — Или так, — согласился связист.

Помолчали.

За окном скрипнул снег, где-то вдали хлопнула дверь, потом всё снова затихло.

— А правда, что он граф? — спросил один из молодых после паузы.

— Правда, — сказал Керис. — И что?

— И нихуя, — ответил за всех Нор. — Ты что думаешь, он по ночам на троне сидит? Граф он там, для бумаг, баб, дворян и прочих любителей сосать статус. А у нас он старлей. Злой, дотошный и с манерой смотреть так, будто ты уже заранее виноват. И, главное, чаще всего не зря.

— Не, ну всё равно, — не унимался молодой. — Граф и в казарме…

— Да ты поживи под ним с месяц, — посоветовал Ларвис. — И у тебя слово «граф» будет вызывать только одну ассоциацию: «О, блядь, идёт. Счас всем накатит на двухсотый калибр».