И это было куда страшнее обычного гнева.

Потому что обычный гнев шумит, размахивает руками, рвёт бумаги и обещает страшные кары. А такой — тихо берёт телефон, открывает записную книжку, выбирает три-четыре фамилии и произносит ровным голосом несколько фраз. После чего где-то в городе, а потом и по всей стране, начинают открываться двери, заводиться моторы, из тёмных углов достаются неприметные и очень специальные люди с действующими жетонами Сыска и Безопасности Короны, давно забывшие что такое сомнение в праве на насилие, получают короткие приказы без всякой бумажной шелухи.

Тут уже шли в ход совсем другие расклады.

Совершенно случайно выяснилось, что покушение на дочь одного из крупнейших промышленников королевства, да ещё и в момент вступления во владение стратегическим предприятием, очень похоже не на частную уголовщину, а на угрозу устойчивости экономики, общественного порядка и, при известном желании, даже интересам Короны.

А раз так, значит, можно очень многое.

В том числе привлекать профессионалов такого уровня, рядом с которыми обычная полиция выглядит клубом любителей составления протоколов. Многие из этих людей действительно имели действующие жетоны Сыска и Безопасности Короны, спрятанные за отворотом лацкана. А в качестве силовой поддержки выступали боевые группы Генерального штаба, нанятые совершенно официально, по тем статьям бюджета, где слово «официально» уже давно означало только одно: потом никто ничего не докажет, даже если очень захочет.

И когда в подвале Канрала маг-менталист концерна начал аккуратно, слой за слоем, разбирать голову диверсанта, по цепочке адресов пошли люди.

Без суеты, шума, без газетчиков и телекамер.

Бывший директор Канрала, господин Вельсо Рингар, человек нежный, возвышенный и крайне чувствительный ко всякому дискомфорту, в ту ночь пребывал в загородном доме своей любовницы. Домик стоял в престижном посёлке под Марсаной, окружённый аккуратно подстриженным кустарником, фонарями в кованых плафонах и иллюзией полной безопасности, особенно любимой людьми, никогда в жизни не охранявшими ничего серьёзнее собственной кубышки.

Рингар спал плохо. Ему уже доложили, что на заводе всё пошло наперекосяк. Группа сработала шумно, но не результативно. Дочь Зальта жива. Новый владелец тоже. Появились арестованные, а это значило, что ближайшие сутки надо или срочно исчезать, или хотя бы начать двигать деньги и бумаги.

Но двигать деньги он отложил до утра, потому что вечер оказался нервный, вино крепким, а любовница — на редкость успокаивающей.

Проснулся он не от звука, а от отсутствия звука.

Дом был слишком тих.

Ни шороха ветра в приоткрытом окне, ни урчания котельной, ни далёкого бормотания телевизора внизу, который горничная обычно забывала выключить. И именно эта тишина выдернула его из сна быстрее любого крика.

Рингар сел на постели, тяжело дыша, и почти сразу услышал щелчок.

Не выстрел.

Выключатель.

В дальнем углу спальни загорелся торшер.

В кресле у окна сидел человек в тёмном пальто. Лицо — обыкновенное до полной безликости. На коленях — короткий метатель с тяжёлым набалдашником глушителя. Возле двери стоял второй. У шкафа — третий.

— Доброй ночи, господин директор, — произнёс сидящий у окна спокойным, даже вежливым голосом. — Не надо кричать. Вашей даме уже дали снотворное. Прислуге тоже. Никто не пострадает… кроме вас. И то не сразу, если будете сотрудничать.

У Рингара мгновенно пересохло во рту.

— Кто… кто вы такие?

— Люди, которым очень не понравилось, что вы решили поиграть в войну против семьи Зальт, — ответил первый. — Одевайтесь. Без резких движений.

— Вы не имеете права! — неожиданно для самого себя взвизгнул Рингар. — Я буду жаловаться! Я…

— Жаловаться вы будете позже. Вероятно, уже в письменном виде, под протокол, — сказал человек у окна. — А сейчас наденьте штаны. Я не хочу вести допрос, глядя на ваше брюхо.

Через пять минут бывшего директора, босого, в мятой рубашке и дорогом халате поверх неё, уже вели по чёрной лестнице вниз. На первом этаже, у дивана, спала любовница, уронив голову на подлокотник так мирно, будто просто задремала после позднего ужина. Рингар дёрнулся к ней, но рука одного из сопровождающих мягко, без видимого усилия, вернула его в нужное направление.

Во двор вывели через кухонную дверь, к неприметному серому фургону с логотипом «Доставки Аренаса». Внутри фургона было тесно, пахло металлом, аптекой и чем-то таким, отчего у Рингара сразу заболел живот. Его усадили в металлический глубокий стул, приваренный к полу, и пристегнули ремнями, не забыв даже голову.

На лавке напротив сидел человек в круглых очках и тёмных перчатках. На коленях у него лежала папка. Рядом справа и слева на лавке сидели ещё дворе. Фургон тронулся, а мужчина раскрыл папку.

— Господин Рингар, — произнёс он, даже не поднимая глаз, — прежде чем мы начнём, я рекомендую вам не строить из себя героя. Вы не герой. Вы вор, посредник и человек, подписавший бумаги, позволившие завести диверсантов на территорию предприятия. Мы это уже знаем. Сейчас нас интересует степень вашей глупости, а не факт вины.

— Я ничего не знаю… — прохрипел Рингар.

Человек в очках впервые поднял взгляд.

— Ложь — очень неудачный способ начать знакомство.

Потом кивнул тому что сидел справа и бывшему директору стало больно.

Сидевший сбоку, прикоснулся пальцами к его виску — и в голову Рингара словно аккуратно вкрутили ледяной бур. Он дёрнулся, захрипел, попытался вырваться, но ремни крепко держали тело.

Допрос занял двадцать три минуты и за это время выяснилось всё.

Кто сводил его с бароном Нургом, кто обещал ему долю после «правильной» смены собственника, какие счета использовали для оплаты подставных подрядчиков, и кто из мастеров на заводе знал о закладке зарядов.

С каким журналистом был согласован утренний материал о «кровавой халатности новых владельцев», и кто именно давал выход на Орниса.

Когда допрос закончился, Рингар уже ничего не соображал, сидел весь в кровавых соплях, слезах и холодном поту, мелко стуча зубами.

— Что… что теперь? — простонал он.

Человек в очках закрыл папку.

— Теперь? — переспросил он. — Теперь вы умрёте, господин Рингар. Но, в силу определённых процедурных формальностей, не от наших рук.

— Что?..

Его вытащили из фургона уже за городской чертой, у старого дренажного канала. Ночь стояла сырая, чёрная, ветер тянул с болот. Вдали блеснули огни шоссе.

Рингара поставили на колени, и нагнули голову к земле.

Он ещё успел сделать два вдоха, захлёбываясь страхом, а потом сверху звонко хлопнуло и пуля вошла точно в основание черепа.

Бывший директор рухнул лицом в мокрую траву, даже не поняв, что умер.

— Внеси в протокол, — сказал человек кому-то за спиной, протирая очки мягкой тряпочкой, и пряча тряпочку обратно в чехольчик. — Форма одиннадцать дробь шесть. Нейтрализован сотрудником безопасности Короны при попытке бегства при задержании.

Главный стряпчий, мэтр Осваль Грент, старик сухой, педантичный и до отвратительного уверенный в силе правильно составленной бумаги, жил один в старом доходном доме в центре города. В его квартире всё было разложено по местам с такой маниакальной аккуратностью, что создавалось впечатление: если сдвинуть чернильницу на палец влево, то рухнет не только шкаф, но и основы права.

Он не спал.

Сидел в кабинете, в домашнем сюртуке, при лампе, и торопливо жёг бумаги в камине.

Не паниковал — нет. Паника, по его мнению, свойственна людям плохо воспитанным. Он просто уничтожал компрометирующие материалы с тем сосредоточенным достоинством, с каким хороший врач ампутирует гнилую конечность: неприятно, но необходимо.

Первый звонок в дверь раздался ровно в половине второго.

Грент застыл.

Второй — настойчивее.

Третий не прозвучал.

Потому что дверь просто открылась.