Мария выдержала его взгляд:
— Я предлагаю сосредоточиться на разведке и укреплении наших позиций. Ускорить выпуск Bf 109, как требует фюрер, но не бросать все силы в Испанию. Мы должны показать Сталину, что не боимся, но и не позволим спровоцировать нас на преждевременный бой. Укрепите Рейн, окажите Франко минимальную поддержку, чтобы он продержался, и добейтесь от Канариса точных данных о советских силах.
Вицлебен, наконец повернувшись к столу, перестал постукивать пальцами: — Хельга, вы рассуждаете здраво, но Гитлер не слушает доводов. Он жаждет действий, громких побед. Если мы предложим ему «укреплять Рейн» и «ждать разведданных», он взорвется. Нам нужно что-то конкретное, чтобы успокоить его.
Манштейн кивнул, его лицо стало мрачнее:
— Вицлебен прав. Гитлер жаждет крови. Если мы не дадим ему план, он отправит «Кондор» в Испанию, а нас — на Восток, без нужного числа танков и самолетов. Фройляйн Шварц, вы, я вижу, разбираетесь в политике и военном деле. Есть ли идеи, где мы можем нанести удар, чтобы выиграть время?
Мария задумалась, ее пальцы слегка коснулись чашки. Ее мысли метались: «Они напуганы, но амбициозны. Если я подтолкну их к неверному шагу, Сталин получит преимущество».
— Господа, — сказала она наконец, — я не стратег, но знаю, что Сталин боится окружения. Если мы укрепим позиции на Западе и продемонстрируем силу, он будет вынужден разделить ресурсы. Ударьте по нему через дипломатию — убедите Британию и Францию, что Сталин опаснее Гитлера. Это даст нам время.
Клюге хмыкнул, но в его глазах мелькнуло уважение:
— Дипломатия, фройляйн Шварц? Это слишком тонко для фюрера. Но мысль интересная. Если мы настроим Британию против Сталина, это ослабит Советы.
Разговор затянулся, голоса становились громче. Наконец, Манштейн взглянул на часы:
— Пора заканчивать, господа. Сегодня мы ничего не решим. Я доложу фюреру, что мы разрабатываем план. Фройляйн Шварц, ваши идеи учтем. Но нам нужны факты, а не предположения. Клюге, займись Канарисом. Вицлебен, подумай, как успокоить Гитлера, чтобы он не бросился в Испанию.
Все поднялись. Паркет скрипел под их шагами, пока они собирали бумаги и пальто. Мария поправила платье, ее лицо оставалось непроницаемым. Она знала, что напишет в донесении в Москву: генералы в растерянности, Гитлер на грани, а время работает на нас.
За окном сад погрузился в темноту, фонари едва пробивали дымку. У ворот ждали черные машины с гербами Вермахта. Манштейн, закутанный в шинель, кивнул Марии и открыл перед ней дверь автомобиля. Клюге, все еще хмурый, бросил короткое «до встречи». Вицлебен задержался, посмотрев на нее долгим взглядом, словно пытаясь разгадать ее мысли, но промолчал.
Шум моторов разорвал тишину. Мартовский ветер качал ветви лип, а Берлин погружался в сон.
Рим, 16 марта 1936 года, поздний вечер
Весна мягко дышала на город, в воздухе, пропитанном теплом, чувствовался тонкий аромат цветущих апельсиновых деревьев, высаженных вдоль улиц. Палаццо Венеция, величественное здание с массивными колоннами и широкими окнами, господствовало над площадью. Его фасад, освещённый фонарями, отбрасывал длинные тени на брусчатку. Внутри, в Sala del Mappamondo, огромном зале с высоким потолком, украшенным фресками римских триумфов, царила напряжённая атмосфера. Мраморный пол блестел, отражая свет бронзовой люстры, чьи завитки сверкали, словно доспехи. Стены, обитые алым бархатом, украшали карты древних и новых империй — от Рима до амбициозных планов Муссолини. Длинный стол из чёрного дерева, отполированный до зеркального блеска, был завален телеграммами, картами Абиссинии и схемами с красными и синими линиями, отмечавшими фронты и неудачи. В воздухе висел запах чернил, табака и кофе. За высокими окнами, задёрнутыми зелёным бархатом, мерцал слабый свет уличных фонарей, а за ними Рим гудел голосами прохожих и звоном колоколов. Тишина в зале, нарушаемая лишь шорохом бумаг и скрипом стульев, была обманчивой, словно затишье перед грозой.
Бенито Муссолини стоял у дальнего конца стола. Его коренастая фигура в чёрной форме с золотыми пуговицами излучала ярость. Широкое лицо с квадратной челюстью пылало, тёмные глаза сверкали гневом, а сжатые кулаки били по столу, заставляя чернильницы дрожать. Его голос, хриплый и мощный, гремел, как раскаты грома. Напротив, сидели генералы и политики: Пьетро Бадольо, главнокомандующий в Абиссинии; Родольфо Грациани, заместитель командующего, нервно теребивший карту; Галеаццо Чиано, министр иностранных дел и зять Муссолини, в элегантном костюме, с гладко зачёсанными волосами и надменной улыбкой, скрывавшей тревогу; генерал Альфредо Гуццони, низкорослый, с морщинистым лицом, чьи бегающие глаза избегали взгляда дуче.
Муссолини, ударив по столу, начал говорить, его мощный голос заглушил шорохи зала:
— Вы — позор Италии! Моя мечта о новой империи гибнет в песках Абиссинии, а вы, генералы, сидите здесь, как трусы! 12 марта русские уничтожили наш лагерь на плато Тигре. Абиссинцы, эти партизаны, режут наших людей, а вы бессильны! Я дал вам армию, танки, самолёты, а вы приносите мне поражения! Кто ответит за это?
Бадольо, поправив очки, ответил спокойно, но твёрдо, стараясь сдержать бурю:
— Дуче, ситуация сложная. Наши линии снабжения рвутся, дороги заминированы. Мы делаем всё возможное, но враг хитёр и хорошо подготовлен.
Муссолини, прервав его, рявкнул, его кулак вновь ударил по столу, сминая карту Абиссинии:
— Хитёр? Это вы беспомощны, Пьетро! Я дал вам пулемёты, самолёты, химическое оружие, а вы не можете справиться с партизанами и русскими! Сталин смеётся над Римом, над моей империей! Европа шепчется за спиной, Гитлер ухмыляется, а вы позорите меня! Если вы не исправите это, я заменю вас всех!
Грациани, встав, ответил, его низкий голос дрожал от сдерживаемого гнева:
— Дуче, мы сражаемся. Мои люди держали плато Тигре, пока русские не ударили. Их И-15 быстрее наших CR.32, их пилоты лучше обучены. Абиссинцы — не просто партизаны, они вооружены советскими пулемётами Дегтярёва, используют наши трофейные винтовки Carcano. Они быстро уходят и скрываются в горах. Нам нужны новые самолёты, больше танков CV-33, больше солдат.
Муссолини, фыркнув, зашагал по залу, его тяжёлые шаги отдавались эхом:
— Больше? Я дал вам всё! Ты, Родольфо, обещал мне Эритрею, Аддис-Абебу, триумф! А теперь? Лагеря горят, солдаты бегут, а Сталин шлёт свои самолёты! Я мог бы позвонить Гитлеру, попросить его «Кондор», но я не унижу Рим! Вы справитесь сами, или я найду тех, кто сможет это сделать без вас!
Чиано, откинувшись в кресле, вмешался, его голос, мягкий и дипломатичный, скрывал тревогу:
— Дуче, Родольфо прав. Советы действуют умно. Сталин хочет сломать вашу империю, показать Европе нашу слабость. Гитлер наблюдает, но его Рейнская область занимает его больше. Нам нужно показать силу, но без суеты. Мощный удар по абиссинцам, новые поставки солдат и оружия, умелая пропаганда, и постепенно мы восстановим престиж.
Муссолини, остановившись, посмотрел на Чиано, его хриплый голос был полон сарказма:
— Пропаганда, Галеаццо? Ты думаешь, газеты спасут нас, когда лагеря в огне? Европа смеётся над нами, а вы, мои генералы, спите! Мне нужны действия, а не слова! Пьетро, Родольфо, Альфредо — дайте мне план, или я найду новых командиров!
Бадольо, перелистывая телеграмму, ответил:
— Дуче, мы можем нанести удар. У нас есть двести двадцать CR.32 в Эритрее и сто сорок танков CV-33. Предлагаю сосредоточить силы на севере, у Адвы. Мы атакуем позиции абиссинцев, перережем их пути снабжения. Советы сильны в воздухе, но на земле мы можем их задавить. Нужна дополнительная артиллерия и подкрепления.
Муссолини, фыркнув, ответил резко, его голос пылал гневом:
— Подкрепления? Вы потеряли шестьсот человек на плато Тигре! Ваши солдаты бегут, Пьетро, а вы просите больше! Где ваши победы? Сталин смеётся, а вы даёте ему повод!
Грациани, сжав кулаки, добавил:
