31 июля император Хайле Селассие встретился с вождями Оромо и Амхара в деревне Дебре-Либанос, у монастыря, окружённого эвкалиптами. Каменные стены, покрытые мхом, и звон колоколов создавали торжественную атмосферу. Вожди, в накидках из леопардовых шкур, с длинными копьями в руках, слушали его:

— Братья, Италия хочет забрать нашу землю. Их армия сильна, но мы с вами — дети Бога. Бог лично оберегает нашу священную землю от захватчиков. СССР дал нам оружие, и мы разобьём врага, как при Адуа!

Вождь Оромо, Кебеде, крепкий мужчина около 50 лет, с седыми волосами, сказал:

— Лев Иуды, мои люди готовы, но нам нужны еще пулемёты. Британия закрывает порты Джибути и поставки могут не дойти до нас.

Селассие сказал твердым голосом:

— СССР доставит нам оружие через горные тропы. Они уже завезли его. На счет поставок не волнуйтесь. Главное то, что нам надо быть сплоченными. Мы должны быть едины, иначе падём.

Толпа воинов, размахивая копьями, кричала: «Тафари! Тафари!» Женщины пели гимны, а священники благословляли крестами.

Селассие, стоя у монастыря, смотрел на звёзды над холмами. Он вспоминал Адуа, победу деда, и он знал: у него нет выбора, он просто обязан победить.

27 июля Сергей отправил Виктора Рябинина, в Испанию, чтобы прощупать почву среди коммунистов перед надвигающейся гражданской войной. Рябинин, под видом французского торговца оружием, коммуниста Пьера Лефевра, прибыл в Мадрид.

Город бурлил: Пласа Майор, окружённая каменными домами с балконами, украшенными красной геранью, пахла хересом, оливками и жареным хлебом. Уличные торговцы, в потёртых кепках, продавали чуррос и каштаны, их голоса смешивались с криками газетчиков: «Фаланга готовит мятеж!» Барочные церкви, с позолотой и статуями Девы Марии, соседствовали с тавернами, где гитаристы в чёрных шляпах играли фламенко. На Пасео дель Прадо толпы рабочих, в запылённых пиджаках, кричали: «Вива ла Република!» Плакаты коммунистов, анархистов и социалистов висели на стенах, а полиция в чёрных шинелях с дубинками разгоняла митинги. Слухи о Франко в Марокко и поставках оружия от Германии будоражили город.

28 июля Рябинин встретился с Хосе Диасом, лидером Компартии Испании, в кафе «Ла Гранха» на улице Алькала. Зал, с деревянными столами и запахом кофе, был полон рабочих и студентов, спорящих о революции. Диас, с усталым лицом, одетый в тёмную рубашку, сказал:

— Сеньор Лефевр, наша республика на грани. Фалангисты и монархисты готовят путч. Нам нужны винтовки, пулемёты, инструкторы. Армия ненадёжна, Франко сейчас в Марокко, а СЕДА предаёт рабочих.

Рябинин, одетый в серый костюм, поправил очки и спросил:

— Сколько у вас бойцов, Хосе? Есть ли у вас склады, где вы можете спрятать оружие? И скажите, насколько вы сплоченные? Кто ваш враг внутри левых?

Диас, потирая виски, ответил:

— В Мадриде у нас примерно 20 тысяч сторонников, в Барселоне примерно 10 тысяч, еще в Валенсии около 5 тысяч. У нас есть склады в Толедо и Сарагосе, но нам нужны 8000 винтовок, 70 пулемётов, и 15 тысяч гранат.

Правым группировкам уже помогают иностранцы. Немцы везут ящики в Кадис, я видел их маркировку — Krupp.

Что касается левого движения, то анархисты из CNT и POUM раскалывают нас. Нин хочет своей собственной революции и славы, он троцкист и этим все сказано.

Рябинин, делая заметки в блокноте, спросил:

— Что нужно, чтобы объединить левых? Москва не даст оружие без плана.

Диас, ударив кулаком по столу, заявил:

— Оружие и деньги. Вот что нам нужно. Если Москва даст 10 миллионов песет и 5000 винтовок, мы заставим Нина подчиниться. Но нам нужно торопится. Франко близко, он может вернуться в любой момент, а его шпионы и так в Мадриде.

29 июля Рябинин прибыл в Барселону. Собор Санта-Мария-дель-Мар, с его стрельчатыми арками и витражами, возвышался над домами. На Рамбле торговцы продавали розы и фиалки, художники рисовали портреты, а анархисты из CNT раздавали листовки с надписями: «Долой буржуазию!» Фабричные рабочие, с мозолистыми руками, шептались о забастовках, женщины в ярких платьях пели в тавернах, где пахло ромом и жареной треской. Фалангисты рисовали свастики на стенах, а коммунисты призывали к единству.

Рябинин встретился с Андреу Нином, лидером POUM, в портовой таверне «Эль Пескадор». Зал, с деревянными балками, где ели рыбу и пили ром, был полон моряков и рабочих. Нин, сидел напротив в потёртой куртке. Он сказал:

— Сеньор Лефевр, Испания сейчас на краю пропасти. Компартия подчиняется Москве, но мы хотим революцию рабочих, а не диктатуру. Фаланга получает технику от Германии, я видел их в порту. Нам нужны минимум 4000 винтовок, 30 пулемётов, нам нужны инструкторы.

Рябинин сказал:

— Москва изучит вашу просьбу. Но вы раскалываете левых. Почему вы не с Диасом?

Нин занервничал, его голос стал резче:

— Диас — это марионетка Сталина. Мы не хотим диктата Москвы над Барселоной. Мы хотим дружить с другими левыми, но не быть их марионетками. Дайте оружие, и мы свергнем буржуазию сами.

Рябинин нахмурился:

— У вас есть бойцы, готовые взять оружие? Есть склады для оружия?

Нин, немного помолчав, ответил:

— У нас 6000 бойцов по всей Каталонии, есть склады в Таррагоне и Жироне. Чего у нас нет, так это времени, ведь фаланга готовит удар.

Рябинин отправил шифровку: «Коммунисты готовы, но они расколоты. Нужны 10,000 винтовок, 100 пулемётов. Фаланга вооружается Германией».

29 июля Николай Ежов был избит следователями. Его лицо, покрытое синяками, кровоподтёками и ссадинами, опухло, левый глаз заплыл, кровь стекала по разбитым губам, а рубашка пропиталась потом и кровью. Камера, с бетонными стенами, пропахшая сыростью, освещалась тусклой лампой, качавшейся на проводе. Следователь Пётр Левин, кричал, ударяя кулаком по железному столу, от чего у Ежова звенело в ушах:

— Предатель, ты организовал взрыв Тухачевского! Назови сообщников!

Ежов, хрипя, сплюнул кровь на пол, его голос дрожал от боли:

— Ложь! Немцы, японцы, поляки — их шпионы, они все в Генштабе! Тухачевский был предателем. Я предупреждал товарища Сталина!

Левин, схватив Ежова за ворот, ударил его по скуле, кровь брызнула на стол:

— Кто работал на тебя? Кто твои сообщники в ЦК?

Ежов, говорил задыхаясь, его тело дрожало:

— Я искал врагов! Я защищал партию!

Левин разозлился, его лицо покраснело от гнева. Он ударил Ежова в живот, тот согнулся, кашляя кровью:

— Завтра будет хуже! Назови имена, или мы сломаем тебя! Кто ещё в заговоре?

Ежов, упав на колени, прохрипел:

— Я не виновен! Иностранцы убили Тухачевского! Товарищ Сталин ошибся, арестовав меня!

30 июля в камере нашли повешенным Льва Троцкого. Его тело, с верёвкой из рваной простыни на шее, висело у ржавой трубы, лицо посинело, глаза были открыты. Охрана доложила: следов борьбы нет, камера была заперта. Следователь Левин докладывал Сергею в кремлёвском кабинете:

— Товарищ Сталин, Троцкий повешен. Охранники ничего не видели. Это самоубийство.

Сергей, стоя у карты СССР, сжал кулаки. Тухачевский, теперь Троцкий — смерти множились, но ведь Ежов был в камере. Кто же их убивал? Немцы? Японцы? Заговор в ЦК? Он вызвал Глеба Бокия, который был сейчас наркомом ОГПУ:

— Глеб, проверь охрану Лубянки. Найдите виновного. Кто-то действует за моей спиной.

Сергей прошёлся по кабинету. Тухачевский был нужен ему, хоть он и не доверял ему до конца, Троцкий был угрозой раньше, но он был в тюрьме и не мог больше навредить. До этого еще Каменев. Их смерти не укладывались в логику. Ежов, избитый, твердил о шпионах. Если он прав, то кто в ЦК предатель? Если лжёт, почему смерти не прекращаются? Сергей чувствовал, что найти ответ будет не просто.

10 августа Вернер Кох, был повышен до полковника вермахта. Его новый мундир, с золотыми погонами, блестел, когда он вошёл в ресторан «Adlon», где подавали жареную утку и шампанское «Миттельрейн». Кох был горд и доволен собой: