Михаил Томский, чьи руки нервно теребили карандаш, добавил:

— Иосиф Виссарионович, мы не против индустриализации, но темпы коллективизации убийственны. Крестьяне видят в колхозах закрепощение. В профсоюзах говорят: рабочие боятся, что хлеб исчезнет совсем, спрашивают, для чего и для кого тогда мы работаем. Мы должны изменить свое отношение, иначе партия потеряет поддержку народа окончательно.

Сергей почувствовал, как кровь стучит в висках. Бухарин умело использовал положение, упоминая только негативные факты. Его слова, подкрепленные Рыковым и Томским, находили отклик: секретари из Украины, Поволжья, даже Москвы шептались, кивая. Сергей видел, как партия раскалывается, и знал, что Бухарин не просто критикует — он собирает армию против него. Он встал.

— Товарищи, — сказал он, его взгляд прошелся по залу. Мы уже не раз это обсуждали, — НЭП сделал нас слабыми, Ильич, соглашался на него нехотя, как на временную послевоенную необходимость при переходе к социализму. Крестьяне прячут зерно, потому что кулаки высмеивают наших агитаторов, они подстрекают бунты, потому что не хотят делиться с государством, а Запад смотрит на нас и ждет нашей ошибки. Коллективизация — это не крепостничество, а один из шагов в будущее. Остановить ее — значит навсегда остаться без средств на индустриализацию, а значит в будущем нас уже не будет. Мы не можем позволить каким-то кулакам держать всю страну за горло и настраивать крестьянство против нас.

Бухарин не отступил, его голос стал резче.

— Иосиф, ты говоришь о будущем, но видишь ли ты настоящее? — сказал он. — Я был в деревнях, я видел их лица — стариков, чьи руки дрожат от голода, матерей, чьи дети плачут. Ты хочешь индустриализации, но какой ценой? Колхозы — это не прогресс, а насилие. Кооперативы, НЭП — вот путь, который даст хлеб без крови. Партия должна выбрать: или мы строим страну для народа, или против него.

Рыков подхватил.

— Иосиф Виссарионович, в регионах говорят: Сталин давит крестьян. Я получил доклад из Киевской области: крестьяне жгут амбары, комиссаров бьют. Если продолжим, мы потеряем не только деревню, но и саму партию. Дай нам время, верни НЭП хотя бы частично.

Томский добавил, его тон был почти умоляющим:

— Рабочие в Ленинграде бастуют, Иосиф. Они спрашивают: где хлеб? Коллективизация душит всех — и крестьян, и рабочих. Мы должны слушать народ, иначе партия станет врагом.

Зал замер, как перед бурей. Бухарин был не просто оппонентом — он был символом сомнений, которые грызли партию. Его речи, подкрепленные письмами из регионов, листовками, тайными встречами, грозили расколоть ЦК. Лазарь Каганович, сидевший напротив, подался вперед.

— Бухарин проявляет слабость, — гаркнул он. — Кулаки — это враги народа. Мы должны ударить по ним арестами, конфискациями и ссылками. План важнее их выгоды. Если партия дрогнет, мы потеряем страну.

Сергей поднял руку.

— Лазарь, хватит, — сказал он. — Мы начнем не с крови. Мы убедим крестьян, что их труд нужен для страны. Но, Николай, — он посмотрел на Бухарина, — твои речи раскалывают партию. Ты говоришь о народе, но ты забываешь о врагах, которые ждут нашей слабости. План — это наше будущее, и мы не отступим.

Бухарин не отвел взгляда

— Иосиф, я не враг, — сказал он. — Но я не хочу, чтобы партия стала палачом. Если ты продолжишь, голод и смерти будут на твоих руках. Подумай, что скажут люди через годы.

Заседание закончилось в напряженном молчании. Сергей чувствовал, как трещина в партии растет. Бухарин, Рыков и Томский не сдавались, их сторонники в регионах распространяли листовки, призывающие к «спасению деревни». Сергей знал, что должен задавить оппозицию, но без репрессий, иначе станет тем, кем боялся стать.

Сергей вызвал Николая Ежова в свой кабинет, подальше от любопытных глаз. Ежов вошел. Его репутация в аппарате росла: человек, чья преданность партии была безграничной, но чья готовность к крайним мерам многих пугала.

— Николай, — сказал он, — Бухарин становится угрозой. Его речи на Политбюро — это не просто критика, это вызов нашим реформам. Он, Рыков и Томский собирают сторонников, их листовки в Москве, Харькове, Ленинграде подрывают доверие людей к плану. Они говорят о НЭПе, о крестьянах, и партия слушает. Если мы не остановим их, ЦК расколется. Что ты предлагаешь?

Ежов сел, его пальцы сложились в замок.

— Иосиф Виссарионович, — сказал он, — Бухарин — это гниль в партийном организме. Его речи — яд, который отравляет все тело. Он не просто говорит, он действует: встречается с секретарями, пишет статьи, распространяет листовки. Я знаю, что он встречался с Рыковым и Томским три дня назад. Они готовят доклад для пленума, где будут требовать возврата НЭПа. Это уже не критика, это бунт.

Сергей почувствовал, как холод сжимает грудь.

— Продолжай, — сказал Сергей, его голос был ровным, но напряженным. — Что ты предлагаешь?

Ежов наклонился ближе.

— Мы должны задушить оппозицию в зародыше, — сказал он. — Я создам сеть информаторов: в редакциях, в региональных комитетах, даже в их окружении. Мы будем знать каждый их шаг — кто с ними встречается, что пишут, где говорят. Мы можем перехватить их листовки, убрать их статьи из газет. Бухарина надо оттеснить на второстепенную должность. Рыкова и Томского тоже, их можно развести по разным комиссиям. Если они не остановятся, — его голос стал тише, почти шепотом, — мы найдем компромат на каждого. У каждого человека есть слабости.

Сергей посмотрел на него, его сердце сжалось. Его предложения были эффективны, но пахли предательством своих принципов.

— Николай, — сказал он. — Слежка нужна, но пока обойдемся без арестов. Собери информацию, но действуй тихо.

Ежов кивнул, но его улыбка была холодной, как лед.

— Я сделаю, как вы хотите, — сказал он. — Но помните: если проявим слабость и упустим момент, то они могут сорвать весь план.

Сергей смотрел, как Ежов выходит, и чувствовал, как холод пробирает до костей. Он знал, что Ежов прав, но он пока не был готов к крайним мерам и не хотел к ним прибегать.

Москва, ноябрь 1929 года

Коллективизация, набирающая силу, расколола страну: крестьяне жгли амбары, прятали зерно, а в партии шла борьба с правой оппозицией. Постоянные интриги не давали возможности расслабиться. Власть не казалась таким уж вкусным блюдом, наоборот. Сергей все больше чувствовал опасность и тревогу. Сказывались и семейные неурядицы. Дома, он видел, как Надежда угасала, ее глаза были тусклыми, голос — пропитанным тоской, и Сергей подозревал, что ее депрессия только усиливается. Он постоянно давал обещание сам себе, больше уделять внимания семье, но каждый день преподносил все новые проблемы, откладывать которые на потом было нельзя. Он вспомнил свою прошлую жизнь, когда ему иногда хотелось послать всех куда подальше, от коллег до клиентов и просто насладиться тишиной и покоем. Уехать в деревню, искупаться в озере, покататься на велосипеде, оставив дома мобильный телефон. Не читать новостей и ничего не слышать. Но сейчас, он понимал, что все его прошлые проблемы и выгорание, были лишь им надуманны. Его пребывание в прошлой жизни можно было назвать комфортным, а он прежний, теперь казался сам себе вовсе не трудоголиком, а избалованным жителем мегаполиса, который не мог себе признаться в том, что он не знал настоящей жизни. Скорое заседание напомнило ему, кто он теперь и он прогнал свои мысли.

В кремлевском зале Политбюро царило напряжение. Сергей сидел во главе, его пальцы сжимали медальон, глаза следили за Николаем Бухариным, чья фигура казалась лишь тенью самого себя, в нем уже не было прежней уверенности. Сегодня решалась его судьба: исключение из Политбюро должно было стать финальным ударом по правой оппозиции. Но Сергей знал, что победа над Бухариным — это не конец, а начало новых испытаний.

Лазарь Каганович встал первым.

— Товарищи, — сказал он, — правая оппозиция подрывает партию. Бухарин, Рыков, Томский сеют сомнения, их речи, ослабляют коллективизацию. Крестьяне, подначиваемые бухаринскими идеями, теряют доверие к партии. Предлагаю исключить Бухарина из Политбюро — его идеи угрожают плану и существованию страны.