Зал зашептался. Бухарин встал, его лицо было бледным.

— Товарищи, — сказал он, его голос был беспокойным. — Я не враг партии, я пламенный коммунист. Мы можем достичь плана без насилия, без рабства колхозов. Исключите меня, но правда останется за мной: мы идем к голоду.

Рыков подхватил.

— Николай прав, — сказал он. — Исключение Бухарина не решит проблем, а усилит их. Партия теряет доверие народа.

Томский добавил.

— Иосиф Виссарионович, — сказал он, — люди кричат: где хлеб? Рабочие боятся, что колхозы оставят их без еды. Мы должны замедлить коллективизацию, дать крестьянам свободу. Исключение Бухарина — это ошибка, партия расколется.

Сергей встал.

— Товарищи, — сказал он — всем тяжело, но мы не можем отступить. Мы отстаем от Запада на полвека, и мы должны преодолеть это отставание за пять лет. Много времени нам с вами капиталисты не дадут. Николай, — он посмотрел на Бухарина, именно твои речи раскалывают партию, а не наши действия. Ты говоришь о народе, но забываешь о врагах, которые хотят, чтобы мы остались слабыми. План — это наше будущее, мы должны находить ресурсы и не отступать не перед чем, и мы не отступим.

Бухарину стало не по себе, но он не отвел взгляда.

— Иосиф, — сказал он, — я не враг тебе и партии. Я хочу спасти страну от голода, от крови. Исключите меня, но помните: история судит не по выполненным любой ценой планам, а по сохраненным жизням.

Зал замер. Началось голосование: Каганович, Молотов, Ворошилов, Калинин проголосовали за исключение. Рыков и Томский, на удивление, воздержались, но их лица были хмурыми. Они понимали, что их голоса уже не спасут Бухарина и чувствовали, что они следующие. Когда Калинин объявил: «Бухарин исключен из Политбюро», зал погрузился в тишину.

Вечером Сергей вызвал Молотова, чтобы обсудить следующий шаг.

— Вячеслав, — сказал Сергей, — Бухарин исключен, но Рыков и Томский пока еще сильны. Их люди есть в Москве, Ленинграде, Харькове. Мы не можем сразу менять половину Политбюро. Мы должны изолировать их, но чуть позже и без крови.

Молотов кивнул.

— Иосиф, — сказал он, — исключение Бухарина — это уже сигнал для наших противников, но Рыков и Томский не сдадутся. Их речи находят отклик в ЦК, в профсоюзах. Мы можем убрать их постепенно, сократить число их выступлений, статей, люди постепенно начнут их забывать. Начнем вводить в аппарат молодых коммунистов, преданных нашему дело и обязанных нам выдвижением. Сторонников Рыкова и Томского можно начать заменять уже сейчас.

Сергей согласился.

— Действуй, — сказал он. — Но без лишнего шума, Вячеслав. Пусть люди не замечают резких перемен, мы должны задвинуть их в угол истории.

Молотов кивнул.

— Я начну, — сказал он. — Но если они поднимут шум, нам придется быть жестче.

Сергей вернулся домой. Надежда сидела у окна, ее лицо было бледным, глаза — тусклыми, как будто жизнь медленно покидала ее. Светлана спала в, ее кудри блестели в свете лампы. Сергей заметил, как руки Надежды дрожат, как она избегает его взгляда, и заподозрил, что ее состояние ухудшается.

— Надя, — сказал он. — Я вижу, как ты угасаешь. Мы найдем врача, я помогу тебе.

Надежда посмотрела на него, ее глаза блестели от слез, но в них не было надежды.

— Иосиф, — сказала она, ее голос был тихим, почти безжизненным. — Я устала. Я уже схожу с ума от одиночества. И дети, Василий растет, и он начинает напоминать мне Якова, он становится таким же замкнутым, я боюсь за него. А Светлана, она маленькая, но уже все понимает. А еще Зоя с Яковом. Ты так и не прочитал письмо, которая она прислала?

— Письмо? Сергей вспомнил, что ему пришло письмо от Зои, но он был так занят предстоящей борьбой с оппозицией, что забыл о нем. — Как там Яша с Зоей и Галиной?

Надежда еще больше побледнела. — На, прочти.

Сергей взял письмо в котором Зоя писала, что его крохотная внучка, Галя, сильно заболела: проблема с легкими и находится в ленинградской больнице. Он почувствовал, как сердце сжимается от боли.

— Дело серьезно, сказал он. Я позвоню в Ленинград, скажу, чтобы врачи делали что могли, пошлю лучших врачей, если надо.

Надежда покачала головой.

— Все так навалилось, одно за другим.

Сергей обнял ее, но она вырвалась из объятий и вышла из комнаты.

Москва, декабрь 1929 года

Зима 1929 года сковала Москву ледяным дыханием, ветер нес колючий снег, а в Кремле воздух был пропитан запахом тревоги. Мировой экономический кризис, начавшийся с обвала бирж на Западе, накатывал на страну, как волна, угрожая подорвать планы Сергея. Доклады сыпались на его стол: заводы в Америке и Европе закрывались, цены на зерно падали, валюты для покупки станков становилось меньше. Внутри страны коллективизация раздирала деревню. Исключение Бухарина из Политбюро укрепило власть Сергея, но Рыков и Томский продолжали сеять сомнения, их сторонники в ЦК и регионах подогревали раскол.

Утро началось с заседания ЦК в кремлевском зале. Столы были завалены докладами: о падении цен на зерно, о бунтах в Поволжье, о нехватке валюты. Сергей сидел во главе, его пальцы теребили перо, глаза внимательно следили за соратниками. Сегодня обсуждался военный бюджет — ключ к выживанию страны в мире, где кризис разжигал угрозу новой войны. Климент Ворошилов, нарком по военным делам, встал, его голос был громким, но с ноткой тревоги.

— Товарищи, — сказал он, — мировой кризис бьет и по нам. Запад слабеет, но их армии все еще сильны. Англия и Франция наращивают вооружение, Польша угрожает на границах. Наша армия устарела: винтовки из царских складов, танков слишком мало, артиллерия слабая. Нам нужен большой бюджет на танки, пушки, самолеты. Без этого мы не выстоим под натиском капиталистов.

Зал зашептался. Алексей Рыков поднял руку.

— Климент Ефремович, — сказал он, — армия нам конечно нужна, но крестьяне голодают. Коллективизация забирает их хлеб. Если мы направим все на танки, рабочие в городах останутся без еды. Я получаю много писем о плачевном положении наших людей, мы не можем забрать у них последнее и отдать вам.

Михаил Томский подхватил, его руки дрожали, голос был полон гнева.

— Иосиф Виссарионович, — сказал он, обращаясь к Сергею, — люди уже на пределе. Рабочие в Ленинграде готовы бастовать. Если мы вложим все в армию, мы потеряем народ, для кого мы будем строить страну и кого защищать, если люди останутся без хлеба.

Сергей почувствовал злость. Рыков и Томский, сторонники Бухарина, продолжали сеять сомнения, их слова находили отклик у секретарей из регионов. Он видел, как партия балансирует на краю раскола, даже после исключения Бухарина. Он знал, что впереди будет большая война и без создания крепкой армии он поставит государство под такой удар, от которого оно уже не оправится.

— Товарищи, — сказал он. — Кризис на Западе — это угроза, но и шанс для нас. Они слабеют, а мы в это время должны стать сильнее. У них безработица, а в нашем государстве ее нет, мы всем найдем дело. Многие инженеры и рабочие с Америки хотят ехать к нам, заработать на хлеб. У них есть квалификация, опыт, они могут подготовить наши кадры.

Запад тоже нуждается в нас, им надо куда-то сбывать свои продукцию, те же станки и турбины, в условиях кризиса. Я так же получаю письма и вижу, что перегибы на местах постепенно устраняются и жизнь налаживается.

Рыков не отступил, его голос стал резче.

— Иосиф, — сказал он, — ты говоришь красиво, но стоит выехать в деревни и жизнь уже не кажется такой радостной.

Томский добавил, его тон был почти умоляющим.

— Рабочие устали, Иосиф. Они спрашивают: ради чего мы голодаем? Ты говоришь о кулаках как о врагах, но скоро партия сама может стать врагом в лице народа. Сбалансируй бюджет — армия нужна, но и о людях забывать нельзя.

Лазарь Каганович вмешался, его громкий голос прогремел на весь зал.

— Рыков и Томский ошибаются, — сказал он. — Кулаки прячут зерно, которого достаточно, они перевозят его, а потом поджигают пустые амбары. Мои люди выезжали с инспекциями по Украине, и я знаю ситуацию на местах. Мы должны ударить по кулачеству так же, как когда-то ударили по царизму. Армия — наш приоритет. Где вы видели сильную страну без армии? Да к тому же страну, которая единственная бросила вызов мировому капиталу. Чем мы будем защищаться, вашей болтовней?