— Товарищ Сталин, вы настаиваете на Испании. Но партия волнуется — не слишком ли мы рискуем? Ресурсы нужны на внутренние дела, на промышленность:

Сергей, пыхнув трубкой, ответил:

— Андрей Александрович, фашизм — это не только внешняя угроза. Если мы не остановим его в Испании, он придёт к нам.

Жданов сказал, настороженно:

— Но ресурсы… Мы не можем разбрасываться ими.

Сергей ответил, повысив тон:

— Ресурсы найдутся. А вот Фашизм ждать не будет.

Егоров добавил:

— Товарищ Сталин, армия готова, но Испания — это не наш фронт. Мы можем потерять больше, чем выиграть.

Сергей нахмурился, его пальцы сжали край стола:

— Александр Ильич, Испания — это как раз наш фронт. Если фалангисты победят, Гитлер получит плацдарм. Усильте подготовку инструкторов. Я хочу, чтобы они были в Мадриде через две недели.

Егоров кивнул.

Ночью, когда Кремль затих, Сергей сидел в кабинете, глядя на карту. Его мысли были мрачными: «Я видел фотографии Сталинграда, руины Берлина, Хиросиму. Я знаю, что будет, если я ошибусь. Но как повернуть историю? Он взял чай, который был уже остывший и горький, и убрав чашку в сторону, написал ещё одну директиву: 'Ускорить поставки оружия в Испанию. Любой ценой».

В пригороде Мадрида, на широком поле, окружённом оливковыми рощами и редкими апельсиновыми деревьями, утро было жарким и пыльным. Солнце, едва поднявшееся над горизонтом, уже обжигало землю, поднимая красноватую пыль, которая оседала на потных лицах, потрёпанных куртках и стволах винтовок. Пахло оружейной смазкой, потом, сухой травой и дымом от костров, где готовили кофе и кукурузные лепёшки. Поле, изрытое следами гусениц, было усеяно деревянными мишенями, колючей проволокой и ящиками с боеприпасами. Советские инструкторы — Иван Григорьев, Алексей Смирнов и Сергей Лебедев — обучали отряд из восьмидесяти республиканцев, чьи лица, молодые и усталые, отражали смесь решимости и страха. Их оружие — винтовки, гранаты РГД-33, несколько пулемётов — лежало на брезенте, блестя под утренним солнцем. Четыре танка: их броня нагрелась, стояли в тени олив, их гусеницы оставляли глубокие борозды в сухой земле. Запах бензина смешивался с ароматом апельсинов, доносившимся из рощи.

Иван Григорьев, 40-летний, коренастый, с обветренным лицом, покрытым морщинами, и короткой стрижкой, в выцветшей гимнастёрке, стоял на деревянной платформе, сооружённой из ящиков. Его голос, хриплый от пыли и криков, гремел, перекрывая шум ветра и гул танковых моторов:

— Товарищи! Фашисты идут с немецкими винтовками, итальянскими танками, с дисциплиной, которой у вас пока нет! Но у нас есть советская техника, воля и правда! Сегодня вы учитесь, чтобы завтра бить врага! Винтовка — ваш друг, танк — ваш кулак. Запомните это и не подводите!

Его серые глаза, скользили по лицам бойцов. Среди них были юноши, едва достигшие двадцати, и девушки, чьи руки, загрубевшие от работы в поле, дрожали от тяжести винтовок. Пабло, молодой 22-х летний, с чёрными кудрями и шрамом на щеке, поднял винтовку, но его движения были неуклюжими, затвор заклинило. Он крикнул, его голос задрожал от волнения:

— Синьор Иван, она не стреляет! Что я делаю не так?

Григорьев, спустился с платформы, его сапоги захрустели по сухой земле. Его пальцы, натёртые от работы с оружием, ловко разобрали затвор. Пыль сыпалась, как песок. Он показал:

— Пыль — надо вычищать, Пабло. Чисти винтовку каждый день. Смотри: снимаешь крышку, вытираешь, смазываешь вот так. И жми курок плавно, а не дёргай, как козёл. Понял?

Пабло, покраснев от стыда, кивнул, повторяя движения. Его пальцы, загрубевшие от работы в поле, были неуклюжими, но он старался.

Рядом Кармен, 20-летняя девушка, с короткими тёмными волосами, в мужской рубашке и потрёпанных брюках, пыталась зарядить винтовку. Её руки дрожали, не от страха, а от усталости — она не спала двое суток, помогая в лагере с ранеными. Алексей Смирнов, 28-летний инструктор, худощавый, в пропылённой гимнастёрке подошел к ней:

— Спокойно. Ствол вниз, патрон вставляй вот так. Не торопись.

Кармен ответила:

— Я не тороплюсь, товарищ Алексей. Я хочу, чтобы фашисты заплатили за Гвадалахару, за моих братьев, за всё.

Алексей кивнул:

— Тогда учись быстро. Они не простят ошибок. Если ошибешься — тебе конец.

Кармен, сжав губы, вставила патрон, её движения стали увереннее. Она думала: «Я не подведу. Не ради себя — ради тех, кто уже не вернётся».

Сергей Лебедев, сидел на башне танка, вытирая пот с лица. Его гимнастёрка была расстёгнута, обнажая грудь, покрытую пылью и маслом. Он крикнул хриплым голосом:

— Пабло, не пялься на танк, как на корову! Это машина войны! Хочешь попробовать?

Пабло кивнул:

— Синьор Сергей, это как трактор, но с пушкой!

Лебедев рассмеялся:

— Не трактор, парень! Это смерть для фашистов! Залезай, покажу, как им управлять.

Пабло, забравшись на танк, тронул рычаги, его лицо озарила улыбка. Лебедев, направляя его, думал: «Мальчишка зелёный, но сердце у него доброе».

19-летний Рауль, анархист с длинными волосами, завязанными в хвост, стоял в стороне, скрестив руки. Его куртка, порванная на локтях, была покрыта значками с анархистскими лозунгами. Он отказался чистить винтовку:

— Синьор Иван, я сражаюсь за свободу, а не за ваши правила! Зачем мне чистить винтовку, если я готов умереть за дело?

Григорьев, шагнул к нему:

— Рауль, без дисциплины вся твоя свобода кончится в могиле. Чисть винтовку или убирайся из лагеря.

Рауль, сжал кулаки, его лицо покраснело, он ответил:

— Вы, русские, думаете, что всё знаете! Это наша война!

Кармен, стоя рядом, вмешалась, её голос был спокойным, но твёрдым:

— Рауль, не глупи. Фашисты не будут спрашивать, за что ты сражаешься. Они просто убьют тебя.

Рауль смягчился, он пробормотал:

— Я подумаю.

Он взял тряпку и начал чистить винтовку, хотя его движения были ленивыми. Григорьев, наблюдая, подумал: «Они молодые, горячие. Но без дисциплины быстро проиграют».

Хуан Гарсия, 35-летний испанский командир с густой бородой, подошёл к Григорьеву. Его форма, выцветшая и пропылённая, пахла потом и табаком. Его голос был хриплым, с ноткой отчаяния:

— Синьор Иван, ваши танки — чудо. Но мои люди боятся. Фалангисты уже в часе от Мадрида. Мы слышали, что немцы прислали им пулемёты MG-34 и итальянские гранаты.

Григорьев сказал:

— Хуан, страх — это нормально. Но если твои люди научатся хорошо воевать, фалангисты побегут, как крысы. Дайте им веру в победу. И держите винтовки чистыми.

Хуан кивнул, но его мысли были тяжёлыми: «Мы сражаемся за свободу, но сколько из нас доживёт до весны? Я потерял брата в Сарагосе. Теперь я должен отвечать за них всех».

Молодая девушка, с темными косами, по имени Луиза, была медиком. Она перевязывала раны бойцов, пострадавших на учениях. Её руки, двигались быстро, но глаза были полны боли. Она сказала Алексею, пока тот нёс ящик с патронами:

— Товарищ Алексей, я лечу их, но это пока только учения. Сколько ещё ран я увижу? Эти мальчики… они слишком молоды.

Алексей ответил ей тихим голосом:

— Луиза, они сражаются за вас, за Испанию. Делай своё дело, а мы сделаем своё.

Луиза кивнула:

— Я знаю. Но сердце все равно болит.

Алексей, уходя, подумал: «Она права. Прольется много крови. Но если мы остановимся, фашисты победят».

Учения продолжались весь день. Бойцы учились стрелять по мишеням, метать гранаты, ползать под колючей проволокой. Пыль поднималась столбом, запах пороха смешивался с жаром земли. Танк, под управлением Лебедева, проехал по полю, демонстрируя манёвры. Пабло, сидя в башне, крикнул:

— Эта машина как зверь! Фашисты не устоят!

К вечеру Григорьев ввёл ночные учения. Под светом костров, чей дым поднимался к звёздам, бойцы учились маскироваться в темноте, передвигаться бесшумно, использовать гранаты. Кармен, метнув гранату, попала в цель, деревянный ящик разлетелся в щепки. Её лицо осветила редкая улыбка. Алексей, наблюдая, подумал: «Она станет бойцом. Но сколько таких, как она, погибнет?»