Прогремел выстрел, и я тут же вбежал в выставочный зал. На скользком полу меня занесло, одна нога уехала вперед, и я рухнул на задницу. Головой, к счастью, не ударился, но копчик, казалось, треснул. Прямо перед глазами красовалась надпись: «Океан: великая колыбель жизни и времени».

Я кое-как поднялся на четвереньки, потом встал. Блин. Как же больно. Казалось, задница раскололась на десять частей. Я ощупал место удара и понял, в чем дело, – я приземлился прямо на аварийный молоток, который сам же и засунул в карман. Просто прекрасно.

Потирая руки, бока, поясницу и все остальное, что успел ушибить, я прихрамывая двинулся в глубь зала. Тишина стояла такая, что в ушах звенело, – толстые двери отрезали это место от ада, который бушевал снаружи.

Голографические волны цвета морской синевы с шумом пронеслись сквозь меня, будто настоящий прибой. Экспозиция в автоматическом режиме начала рассказывать о том, как на планете по имени Земля зародилась жизнь, но я почти ничего не слышал.

«Неудачно я все-таки упал», – пронеслось в голове.

Проходя мимо одного из экранов, откуда доносился шум волн, я на мгновение остановился – взгляд невольно зацепился за изображение. Яркая прозрачная вода, такая чистая, что видно дно. Мягкий, как мука, белый песок. Слепящее полуденное солнце. Чистый, прохладный шум волн накатывал успокаивающе. Стоило мне остановиться перед экраном, как картинка раскрылась вокруг меня на триста шестьдесят градусов. Вода превратилась в голограмму, подошла почти к моим ногам, рассыпалась белой пеной, которая заискрила в воздухе, и отступила. Волны накатывали снова и снова. Где-то вдали кричали чайки, белые облака лениво плыли вперед по бездонному синему небу, как будто в мире вообще не существовало никаких забот.

…Хочу туда.

Я стоял, тупо уставившись на ослепительный пляж, пока боль в пояснице и ушибленной заднице не вернула меня в реальность. Указательный палец тоже ныл – тот самый, который я обжег, пока плавил стяжку. Изломанное и покалеченное тело не давало провалиться в этот хрупкий, сладкий мираж, снова и снова напоминая о том, где я нахожусь.

Я тихо шмыгнул носом и, прихрамывая, пошел вперед.

Дальше шли ролики про дельфинов и акул. Стоило увидеть последних, как я будто наяву почувствовал острые зубы, впивающиеся мне в бок. В голове прояснилось – резко, как после ведра кофе, – и я поплелся дальше. Через некоторое время взгляд наткнулся на андроида с белокурыми волосами. Даже удивительно, но его лицо не вызвало злости, как я ожидал. Радость от встречи перевесила старые обиды. Его глаза цвета расплавленного золота смотрели на меня без малейших эмоций. Машины не виноваты. Виноваты те, кто их делает и использует.

Обливаясь холодным потом и потирая ушибленную спину и копчик, я кое-как доковылял до него и сказал:

– Рад снова вас видеть. Не могли бы вы помочь и донести меня до конца выставки?

Андроид несколько секунд не двигался, потом молча наклонился и поднял меня на руки с такой легкостью, будто я весил не больше мешка с ватой. Я машинально обхватил его за шею руками и сразу понял, что, должно быть, чувствовал раненый Чжихёк, когда был на моем месте. Ощущения так себе: андроид был весь из жестких углов и холодного металла. Даже зная, что он меня не уронит, я все равно подсознательно напрягся.

Шагая совершенно бесшумно, андроид ровным синтетическим голосом произнес:

– Рад встрече, путник, странствующий по морю времени. Как проходит ваше путешествие?

– Я устал. Хочу домой. Посмотрю еще парочку самых важных экспонатов и уйду отсюда.

– Я буду вашим проводником. Самый известный экспонат данной выставки – алмаз, вобравший в себя сияние звезды. Он весит три тысячи двести карат и считается самым крупным алмазом в мире.

Понятия не имею, сколько вообще может стоить алмаз в три тысячи двести карат. Помню только, что один из моих университетских приятелей купил обручальное кольцо в два карата, а потом долго ходил, причитая, что у него в кошельке дыра и в глазах темнеет при мыслях о ценнике. А тут – три тысячи двести карат. И вот теперь андроид, пересекая зал, где витрины ломились от всевозможных драгоценностей, начал рассказывать о камне. До недавнего времени самым крупным алмазом в мире считался Куллинан – 3106,75 карата. Андроид невозмутимым голосом вещал о том, как его распилили британцы: одну часть вставили в корону, другую – в брошь, еще что-то пошло на серьги, кольца и так далее. Разница между первым и вторым местом – 94 карата. Это много? Мало?

– Почему же алмаз, который выставлен здесь, не признан крупнейшим в мире? – спросил я.

– Потому, что он находится в частной коллекции и никогда не выставлялся публично.

Значит, кто-то держал эту махину в сейфе и никому не показывал?

Для такого человека, как я, у которого даже камня его знака зодиака нет, все это звучало как новости из параллельной реальности.

– А где вообще добывают такие огромные алмазы?

– Куллинан был добыт в Южной Африке. Свое название он получил в честь владельца рудника, Томаса Куллинана.

Южноафриканский алмаз в британской короне? Хм.

– А этот, что на выставке? Где его нашли?

– Он был добыт в Сьерра-Леоне, точное место неизвестно. Предположительно, был получен от повстанцев во время гражданской войны.

Понятия не имею, где находится Сьерра-Леоне, но почти уверен, что где-то в Африке. Как так вышло, что алмазы, которые должны были там и остаться, умудрились оказаться непонятно где?

– И как называется алмаз, который мы сейчас увидим?

– У него пока нет официально закрепленного названия.

От этих слов у меня внутри поднялась волна тревоги – мне ведь говорили, будто на алмазе выгравировано мое имя.

– То есть никто не потрудился дать имя этой глыбе?

– Обычно имя дает владелец рудника или самого алмаза. Этот иногда называют «Слезы Мессии», «Бессмертная душа» или «Источник времени», но официального имени у него пока нет.

Любое из этих трех подошло бы. И зачем, спрашивается, лепить туда мое имя? Неужели этот дорогущий камень теперь официально зовется «Пак Мухён»? Мне не хотелось копаться в логике, по которой действуют сектанты, но от одной этой мысли стало жутко.

Андроид, явно воодушевленный перспективой показать алмаз очередному туристу, бодро понес меня сквозь ряды сверкающих камней. Оказавшись на таком расстоянии, с которого постамент уже можно было разглядеть невооруженным глазом, он на секунду замер.

Даже с моим зрением – настолько паршивым, что каждый камень троился, – было отчетливо видно: никакого алмаза на постаменте нет. Осознав, что камень, который раньше приковывал к себе взгляды своим ослепительным сиянием, исчез, андроид ускорил шаг. От неожиданности я покрепче обхватил его предплечьем за шею и не отпускал, пока он не остановился у пустого постамента. Потом посмотрел на него сбоку и с трудом выдавил:

– Тут ведь ничего нет.

Андроид застыл. То ли обновлял данные, то ли завис от потрясения. Может, сломался? Однако спустя несколько секунд он все же ответил:

– В связи с риском пожара и возможной кражи экспонат временно перемещен в другое место.

– А. Ну… ладно. Обидно. Надеюсь, в следующий раз увижу.

Наверное, алмаз в той квадратной сумке, которую несла Элизабет. Видимо, пока его забирали, андроид выполнял какие-то другие поручения и не стоял в зале.

– Я слышал, что на выставке есть поврежденные экспонаты. Сколько их и где они находятся?

– Всего восемь. Желаете осмотреть?

Восемь? Целых восемь?

Даже мне, человеку, которому вообще плевать на драгоценности, стало не по себе, когда я услышал это число. Разве камни так просто крошатся? Я-то думал, они как раз тем и ценятся, что твердые и их фиг расколешь. Что вообще нужно сделать, чтобы повредить восемь экспонатов сразу?