– Кто умер?

– Не знаю.

– От чего?

– Не знаю.

– Убийца может быть где-то рядом…

Я накинул ему на голову полотенце, заставляя сесть обратно, и сказал:

– Может. Если он вдруг появится, я постараюсь его отпугнуть. А вы пока оботритесь как следует.

Чжэхи взял у меня другое полотенце и первым делом прижал к носу. Вокруг глаз крови не было – значит, он все-таки не успел потереть их рукой, пока я не видел. Пока он яростно тер полотенцем лицо и волосы, я мельком осмотрел собственное тело. Оказалось, зуд в руках и ногах был не от царапин и не от воображаемых насекомых: кожа пошла пятнами и местами вздулась.

Сопоставив симптомы у нас троих, Син Хэрян – все еще с полотенцем на голове – непривычно громко произнес:

– Классическое проявление декомпрессионной болезни.

– А то, что постоянно тянет прилечь, ничего не хочется делать и суставы ломит, это тоже?

– Да.

Я-то думал, это болезнь офисных сотрудников. Оказывается, нет.

Похоже, на Второй подводной базе чай любили больше кофе: на столе стоял чайник с настоем светло-янтарного цвета. Я налил по половине кружки Чжэхи и Син Хэряну и сунул им в руки.

Никто из нас не выглядел хоть сколько-нибудь довольным тем, что мы выбрались из субмарины и остались живы. Нам было слишком хреново. У всех троих – у меня, Син Хэряна и Чжэхи – были проблемы со слухом и зрением. Скорее всего, из-за перепада давления повредились околоносовые пазухи, поэтому звенело в ушах и перед глазами двоилось. Ну а боль в мышцах, сильнейшая усталость, головокружение – просто вишенка на торте. Единственное, чему можно было радоваться, – никто не жаловался на боль в груди или затрудненное дыхание.

Онемевшие от холода руки наконец начали отходить. Тело понемногу согревалось. В комнате отдыха стояла такая звенящая тишина, что от нее становилось не по себе. К молчанию Син Хэряна я уже привык – он и в лучшие дни не любил разговоры, – но то, что Чжэхи не проронил ни слова, наводило на дурные мысли. Он поднял голову только после того, как мы осушили по третьей чашке чая. Медленно убрал полотенце, которое все это время прижимал ко лбу и носу, и негромко спросил:

– Что ты теперь собираешься делать, спаситель?

Голос был едва слышен, скорее всего, потому, что у меня до сих пор гудело в ушах. Само собой, в первую очередь нужно было вывести их с Син Хэряном из порта, но Чжэхи спрашивал явно не об этом, поэтому я определил нашу главную на сегодня цель:

– Эм… Я слышал, что на Первой подводной базе и на Тэхандо есть барокамеры. Раз у нас у всех симптомы декомпрессии, логичнее отправиться на Тэхандо.

Чжэхи повернулся к Син Хэряну:

– А вы что собираетесь делать, командир?

– Тихо уйти отсюда и присоединиться к остальной команде на Тэхандо.

– То есть, несмотря на то что вам обоим хреново, вы все равно собираетесь идти дальше.

– Оставаться здесь нельзя. Чем дольше мы торчим на базе, тем выше шанс, что кто-то из выживших решит «спасти нас» и натворит глупостей.

Чжэхи провел залитым кровью полотенцем под носом, шумно втянул воздух и заговорил:

– В коридоре, ведущем от порта, и в Центральном квартале будет немало сторонников Церкви Бесконечности. Вооруженных в том числе. У всех есть заветные желания, ради исполнения которых они готовы буквально на все. Одного-двух мы, может, и уложим, если повезет. Но против всех шансов у нас нет. У вас есть какой-нибудь план?

Я – самый обычный кореец. Думал ли я, что однажды окажусь в ситуации, когда придется голыми руками отбиваться от группы вооруженных фанатиков? Разумеется, нет.

Син Хэрян на вопрос Чжэхи не ответил. Тот говорил, судя по всему, довольно громко, но до моих ушей доносился только тонкий писк, как у комара, и чем сильнее я вслушивался, тем сильнее раскалывалась голова. Я взбил волосы полотенцем, накинул его на шею и сказал:

– Нет у нас плана.

– Нас схватят. А даже если каким-то чудом выберемся, не факт, что не будем потом всю жизнь жить с последствиями, – сказал Чжэхи и нахмурился, глядя на меня. – Я почти ничего не вижу. Перед глазами все расплывается. Звуки доносятся будто из-под воды. Башка раскалывается. Кровь из носа уже не идет, зато ощущение, будто ко мне человека три прицепились и висят.

Он обхватил кружку левой рукой, а правой взялся за ручку. Раздался хруст, и ручка осталась у него в ладони. Чжэхи спокойно положил ее на стол. Ручка тихо звякнула, коснувшись поверхности. Получается, он отломил ее безымянным пальцем и мизинцем – теми самыми, протезированными? Я на всякий случай потрогал свою кружку. Материал был плотным, тяжелым – наверняка керамика. Как он умудрился? На словах весь разваливается, а на деле – пальцами посуду ломает.

Без разрешения угробив чужую кружку, Чжэхи поставил ее на стол и продолжил:

– Еще час назад я прекрасно видел и слышал. Голова, конечно, побаливала, но не до такой же степени. Тело не ломило, в ушах не звенело. А сейчас у меня почти все симптомы. Не удивлюсь, если через парочку часов начнется паралич или повреждение нервной системы. Симптомы кессонки обычно появляются в течение суток, так что самое худшее, возможно, еще впереди. Я не хочу жить с увечьями. Я уже слишком многого лишился.

– Это лечится, – помолчав, тихо сказал я.

– Ты пожалеешь. Если на этот раз петля оборвется и тебе придется жить с тяжелыми увечьями… ты пожалеешь, что ничего не сделал.

Чжэхи все теребил отломанную ручку, то прикладывал ее к кружке, то снова убирал, потом вдруг тряхнул правой рукой.

– Что случилось с твоей рукой? – спросил Син Хэрян, отпив глоток чая. – Про ногу ты говорил, что на мине подорвался. А про пальцы – ни слова.

– Говорил же, – неуверенно возразил Чжэхи.

– Врал ты тогда.

– Что это за история? – вмешался я.

Син Хэрян обхватил свою кружку обеими руками и тихо вздохнул.

– Я слышал, что однажды сотрудница из другой команды спросила у Чжэхи о том, что случилось с его пальцами. Чжэхи ответил, что сожрал их. От голода.

О господи. Сожрал? Нет, быть не может. Син Хэрян же сам сказал, что Чжэхи тогда врал…

– Потом добавил, что, как видит пухлые пальцы, едва сдерживается, чтобы их не съесть, – продолжил Син Хэрян. – И так уставился на руки собеседницы, что та испугалась и убежала.

– Чжихёк-хён – ябеда! Все растрепал. Зато Мила к нашей команде теперь и на пушечный выстрел не приближается.

– Ага. Она переехала и всем растрезвонила, что у нас людоед в команде. Теперь каждый второй командир спрашивает меня, не сидишь ли ты на наркоте.

– А вы что?

– Говорю, что не сидишь. Что ты в таком состоянии безо всяких веществ.

На губах Чжэхи появилась тень улыбки.

– А как вы поняли, что я соврал?

– Люди скорее сдохнут от голода, чем съедят собственные пальцы. К тому же если бы ты настолько отчаялся, то начал бы с левой руки. Ты ведь правша.

Чжэхи загнул на правой руке два пальца – черные, словно обугленные, мизинец и безымянный.

– Я пошел в кино, а там начался пожар. Пришлось прыгать. С десятого этажа. На уровне пятого зацепился рукой за перила, но неудачно – пальцы в хлам. Но именно это меня и спасло. За счет удара скорость падения снизилась. Потом меня мотало туда-сюда, как тряпье на веревке, я бился обо все подряд, пока на втором этаже меня не спасли. Метров двадцать я пролетел. Так вот, если выбирать, что рассказывать… Согласитесь, «сам отгрыз» звучит куда круче, чем «пали жертвой перил».

Я не знал, что назвать себя людоедом – это круто. Второй вариант звучал хотя бы правдоподобно. А если сказать первое, от тебя шарахаться будут, как от чумного.

Так… Значит, Чжэхи вырвался из петли, упав с двадцати метров? Протяженность действия моей петли – все три тысячи.